Кевжаны и авария

Кевин чувствовал вес тишины на своей груди, на веках, на языке, который молчал, хотя внутри все кричало. Всё что он мог — это наблюдать. И он наблюдал, как пальцы Жана, те самые, что когда-то так уверенно обхватывали клюшку, а потом с такой же уверенностью касались его кожи, теперь неуклюже копошились с коробкой конфет. Движения были робкими и лишенными мышечной памяти. От каждого действия его лицо казалось всё более грустным. Это было невыносимое зрелище. Видеть, как простое действие становится испытанием. В груди у Кевина скрутилось что-то острое и колючее, знакомое чувство беспомощности, которое за месяц реабилитации уже успело врасти в ребра.

Жан поднес кусок шоколада ко рту. Его взгляд был направлен внутрь, на поиск вкуса, на поиск хоть какого-то отклика в воспоминияэ. Кевин видел, как его горло сглотнуло. На лице не мелькнуло ни узнавания, ни удовольствия, лишь пустое сосредоточение. Просто шоколад. Никаких ассоциаций, никакой волны тепла от воспоминания о прошлом феврале, когда это же сердце они разломили пополам, смеясь, и съели, обменявшись липкими, сладкими поцелуями.

Это воспоминание ударило Кевина сейчас с такой физической силой, что ему пришлось стиснуть зубы. Сладость тогда была не в шоколаде, а в кончике носа Жана, холодном от зимней улицы, в его смехе, от которого дрожали плечи. Теперь вечность оборвалась, вот так просто. Из-за какой-то мрази, которому приспичило выехать на дорогу пьяным.

Его глаза невольно потянулись к ноутбуку. Экран светился кощунственно ярко в тусклой палате. Фотографии, которые Кевин принёс в первый же день, как Жан очнулся. Их лица. Он смотрел на это изображение и чувствовал не ностальгию, а призрачную боль. Та жизнь была отрезана, как конечность. Фантомная конечность болела невыносимо, хотя ее больше не было.

А Жан… Жан скользнул взглядом по светящемуся прямоугольнику. В его глазах Кевин искал хоть искру, трепет, тень былой радости. Но там была лишь вежливая отстраненность. Легкий интерес изучающего чужую биографию. Жан видел двух счастливых мужчин на фото, обнимающихся, но не чувствовал себя одним из них. И эта отстраненность жгла Кевина сильнее любой злости или отчаяния.

Он видел, как в глазах Жана плавала тихая, вселенская тоска. Человека, который стоит посреди собственного дома и не узнает ни одной вещи. Кевин умом понимал этот ужас, эту пропасть под ногами. Он сострадал ей каждой клеткой. Но его собственная тоска была другим чудовищем. Его тоска кричала о потере «мы», о распаде единого целого на две одинокие, несовпадающие половинки. Он страдал от присутствия. От того, что тот, кого он любил, был здесь, в метре от него, дышал тем же воздухом, и при этом был бесконечно далеко. Но он сможет это вынести не после того, что он чувствовал, пока Жан был в коме. Хотя бы ради Жана.

Тот же доел шоколад. Его взгляд упал на руки Кевина, бессильно лежащие на коленях, сжатые в тщетные кулаки. И вдруг в его глазах что-то изменилось. Скривилось в отвращении к самому себе. Озарение о масштабе катастрофы. Он увидел боль, выгравированную в каждом мускуле лица Кевина, в согнутых плечах, в том, как тот буквально физически сдерживал порыв обнять, встряхнуть, хотя бы заплакать.

Жан понимал, его собственная потеря обрела новое, горькое измерение. Он был причиной этой боли. Он, сам того не желая, был ножом, который ежедневно вонзался в этого незнакомца с знакомыми зелёными глазами. Моро знал, это его вина иответственность. И чувствовал глубокую, мучительную жалость не к себе, а к Кевину. Жан не помнил как произошла авария, но помнил последствия.

"Возможно, он никогда не вспомнит".

Как ему смотреть в глаза человеку напротив? Он не может видеть застывшие слёзы, трясущияся руки. Даже слышать о Кевине не может. И всё же, этот человек — был его любовью. Даже если он сам того не осознаёт. Всё, что Жан может предложить ему, это тишина, тихая и больная, но какая есть. Он не может посмотреть на него, не может утешить. Но он будет рядом и постарается вспомнить. Лишь бы увидеть улыбку Кевина не на фотографии, а в жизни.