Кенотаф

Двери из света открываются перед самым лицом. Липкая, как мазут, волна восторга проносится через всё тело. Кончились деньги, началась свобода. Не свобода от. Не свобода для. Это чувство, сродни полной потере всяческого контроля. Ты не владеешь ничем. Ни единой вещью, ни единым явлением, ни собственным телом, ни собственной мыслью. Не осталось никакого «собственного», не осталось никакого я. Об этом невозможно рассказать. Можно только быть так. Или не быть.

Но состояние это кончилось слишком быстро. Может дело в том, что и времени там не было? И правда. Не было меня, который бы его посчитал. 

Я открыл глаза. Каждое слово в этой фразе причинило мне больше боли, чем сумело бы любое пыточное орудие. Я появился. И тут же принялся свидетельствовать на суде бытия. Вот мол мои глаза, я их взял и открыл. 

Это тошнотворно.

Уже не помню где и когда я перестал быть, но сейчас я оказался в довольно темной комнате. Следом включилось тело. Плавно, мягко, даже вполне приятно. Оно, видно, сохранило воспоминания о том блаженстве небытия и доносило их на единственно возможном языке. Языке ощущений. Я сидел на чём-то твердом, но вполне комфортном. Руки лежали прямо передо мной, тоже на чём-то твердом.

Наконец, мой гнусный ум принялся развешивать ярлыки. Я сидел на лавке, за массивным деревянным столом. Единственным источником света была тусклая древняя лампадка, беспощадно чадившая серым дымком. Запаха я не чувствовал, возможно, обоняние ещё не вернулось. 

Пространство вокруг меня было исключительно странным: пол вроде и был, но разглядеть его у меня не получилось, стен и потолка было совсем не видать. Судя по отсутствию ощущения «улицы», находился я всё-же внутри помещения. 

Я попытался встать, но не смог. Получалось только немного шевелить руками и ещё меньше елозить пятой точкой по лавке. Не было никакой слабости – наоборот, я прекрасно чувствовал каждую мышцу, в движениях ощущал полноту сил и даже некую грацию, но любая попытка серьезно переместиться неизбежно терпела крах. Словно я действительно не хотел этого делать.

Я оставил эту затею и уставился на лампадку. Она стояла примерно в полуторах метрах от меня на том же столе. При первом осмотре она показалась мне похожей на дореволюционную керосиновую лампу, на ней точно были следы облезшей краски и небольшие потертости. Но сейчас… Стоило только сосредоточить своё внимание, как она представала в виде искусно исполненного светильника прямиком из почивальни какого-то древнего царя. Она была не просто позолочена, а целиком состояла из драгоценного металла самой высшей пробы. Вся инкрустированная сверкающими каменьями и украшенная диковинными узорами. Чем дольше я смотрел на неё, тем ярче и радостнее плясал огонёк в её чреве. Ирония состояла в том, что стоило хоть на мгновение отвести взгляд, как огонь тут же тускнел, а не смену золоту и камням заявлялись хлопья старой краски.

– Нравится? – голос возник сначала в моей голове и только затем я определил его источник где-то за спиной. Попытка обернуться на звук не увенчалась успехом.

Я даже не смог ответить. Только легко кивнул.

– Мне тоже – в этот раз я уже отчётливо слышал собеседника – Не переживай, к тебе скоро вернется дар речи, а пока можешь просто думать. Мне этого достаточно.

Читает мысли? Что делать? Думать о чем-то отвлеченном? Он поймёт, уже понял.

– Да, понял, но не переживай, твои мысли я не читаю. 

Лжец? Не похоже. О чём я думаю? А о чём мне нужно думать?

– Успокойся – в его голосе промелькнули властные нотки – Никакие они не властные, просто не люблю шум. Дело не в том, что я умею читать мысли, а в том, что ты думаешь вслух.

Стоило только ему договорить, как я осознал, что всё это время проговаривал то, что думаю.

– Как? Что это было? Я же точно ничего не говорил! Я чувствовал свой язык!

– Ну-ну, тише, я просто указал тебе на то, что есть, и ты теперь это тоже увидел. Как с лампадкой, понял?

К собственному удивлению – я понял. Не смог бы объяснить, но действительно понял.

– На что мне посмотреть теперь?

– На меня.

– Но ты стоишь за моей спиной, я не могу…

Я осёкся. Я просто увидел себя – со спины, спереди, целиком. Точку, из которой я смотрел, больше нельзя было назвать "я-здесь-сидящий". Я наконец-то понял. Мне даже не нужно поворачиваться, стоит только увидеть его прямо перед собой. Радость, пришедшая следом за этим открытием, заполонила собой всё окружающее пространство.

Я увидел его. Точнее себя. Точнее что-то, что должно быть мной. Я не могу описать ни цвет волос, ни форму носа – ничего, но точно уверен, что это я. Я выглядел сильным, умным, уверенным. Идеальным. Невозможно идеальным, словно мираж. Воздух между нами задрожал, на миг стол обратился песком, а тусклый свет лампады – пожаром. Внезапно, с его лица посыпались мириады чешуек, каждая блестела в лучах белого пламени, ослепляя.

Я зажмурил глаза.

– Ну как так можно? Едва родился и сразу все игрушки в детскую?

Я вновь посмотрел на собеседника и увидел уже не себя, но ветхого старца. Глубокие морщины, уставшие серые глаза, длинные седые волосы, ссохшийся крючковатый нос. Его лицо не собиралось в единую картину, но ощущалось очень мудрым и смешливым.

– Не думай, что умеешь летать, едва почувствовав крылья – его тон не был назидательным, он словно озвучил факт. Солнце встаёт на востоке.

Внезапно ум подбросил мне ужасно знакомую мысль. Это не было воспоминанием, по крайней мере точно не моим. Но было настолько интимным и точным, что меня пробрала дрожь. Я увидел как мне нужно дышать. Долгий вдох, удержать, долгий выдох, удержать, долгий вдох… Дыхание квадратом. Откуда я знаю это название? Как я смог увиде… Вопросы отпадали сами собой на каждом выдохе. Прошло некоторое время. 

– Хорошо. Теперь ты готов. Сейчас будет суд, чтобы не отвлекаться дальше, задай все вопросы, которые сочтёшь важными для своей защиты. 

– Где мы?

– В зале суда.

– Я могу вернуться туда, где я был. Точнее не был.

– Можешь, но только после суда.

– Кто я?

– Подсудимый.

– Это не совсем то, что я хотел узнать.

– Это всё, что я могу тебе ответить.

– Хорошо. Тогда кто ты? Судья?

– Нет, строго говоря меня вообще нет.

– Как это?

– Никак, нельзя сказать что-то о том чего нет.

– Подожди, но ты же мне сейчас отвечаешь, значит ты есть.

– Это ты меня увидел – старик усмехнулся – с тебя и спрос.

– Хорошо. – я не стал возражать, но внутренне соглашаться с этим утверждением не стал – За что меня судят?

– Этого я сказать не могу.

– Какие приговоры может вынести этот суд?

– Этого тоже.

– Если не ты судья, то кто?

– И это я тоже оставлю без ответа.

– Выходит, что некто неизвестный, судит меня непонятно за что и непонятно что мне за это будет. Разве это справедливо?

– Не знаю, ты ответь.

– Это несправедливо – только я произнес эти слова, как перед глазами возникли стальные прутья. От металла повеяло обжигающим холодом. Я увидел несправедливость. Старик оказался по ту сторону решетки и лишь развёл руками, мол сам виноват.

Следом за несправедливостью пришла обида. Обида на это судилище, обида на собственную глупость, обида на старика, на всё разом. Я увидел обиду. Она повисла огромным валуном на цепях, которые подобно змеям оплели мою шею. Резко перехватило дыхание, а на глазах навернулись горькие слёзы.

В отчаянии я схватился за валун и руки тут же прилипли к нему. Его тяжесть давила всё сильнее. Слёзы градом сыпались на его неровную поверхность, но не скатывались, а впитывались, словно в губку. Какой бред! За что мне эти мучения?! Что я сделал?!

Всюду торчали стальные прутья – весь мир превратился в тюрьму. Всё тело сковало от напряжения, ужасным жаром разливался каждый вдох. Вдох.

Вдох, задержать, выдох, задержать. Все мысли ушли. Не стало несправедливости, за ней канула и обида. Я увидел себя сидящим напротив старика. На столе тихо чадила лампадка.

– Вопросов больше нет. Я готов к суду.

Старик ничего не сказал. Он сложил свою правую руку в кулак и слегка неумело вытянул указательный палец. Затем встал, наклонился через стол и ткнул этим пальцем мне прямо в лоб. 

Я не ощутил прикосновения в привычном смысле, лишь холод и покалывание. Голова закружилась. Следом закружился и свет. Тишина, которою я считал все это время за должное исчезла, а на её место пришёл оглушительный ритмичный гул, и едва слышное мелодичное пение. Исчезли и стол с лавкой. Свет лампады поднялся куда-то наверх и рассеялся. Чтобы вернуться в следующий миг разноцветными лучами. Мы со старцем оказались посреди какой-то площадки. Вокруг меня бушевала некая живая масса, движущаяся по собственным законам и правилам. 

– Это первая часть суда – голос старца раздавался прямо внутри моей головы – твоя задача проста: сказать да или нет. Но сделать это, ты должен особым способом, смотри на меня.

Я посмотрел на старца, он был одет в блестящую серебристую мантию, а на его груди висел золотой медальон причудливой формы. Он двигался в ритм с гулом и пением. В этот момент я увидел музыку и его танец.

Он выставил правую руку напротив своей груди, растопырил пальцы и повел её вправо.

– Это значит да – его голос тоже преобразился. У него появились бодрые и радостные интонации.

Затем он вернул руку в исходное положение и повел её влево.

– А это нет – оба его жеста очень гармонично слились с его танцем, а он растворился в живой массе, в которой я уже опознал танцующую толпу.

Да или нет? Очень сложный и размытый, с одной стороны, и очень простой и однозначный, с другой, вопрос. 

Я обратил своё внимание на толпу. 

Я не мог опознать в ней отдельных людей. Но почувствовал её целиком. 

Движение, кураж, отсутствие всяких забот. 

Я услышал музыку. 

Я не разбирал её слов. 

Но ощутил её звучание. 

Скорость, сила, непокорность. 

Я посмотрел на свет. 

Я не смог узреть его сияния. 

Но уловил его отражения.

Вспышки, блики, хаос.

Я чувствовал жизнь в этом странном месте, но жизнь без остановки. Без оглядки. Без перерыва. Я выставил руку перед собой и, постаравшись попасть в ритм, увёл её влево. Музыка остановилась.

– Ты сделал свой выбор. Суд продолжается. 

– Я не знал, как описать своё состояние, больше не было ничего, ничего кроме этих слов. 

– Ты ошибаешься. Ничего кроме слов и никогда и не было.

– Прости, я ничего не понимаю, я хотел бы сказать что-то другое… Нет, даже не другое, иначе, но у меня не выходит

– Перед кем ты извиняешься и за что? Ты думаешь, я что-то понимаю? О чём вообще речь?

– Я не знаю. Я не знаю ничего. Нет, что-то я знаю, я знаю значения слов из которых состою я. Знаю значения слов из которых состоишь ты. Но я не знаю ничего, кроме меня, тебя и слов. Ты знаешь?

– Я? Я даже не знаю кто я. Если и ты и я состоим из слов, то разве мы различаемся?

– Мы не можем не различаться, даже если состоим из слов. Спокойно. Квадрат.

– Квадрат?

– Да. Я был выше. Я вспомнил, это суд. Его часть. 

– Суд бытия?

– Возможно. Впрочем, я не до конца понимаю, что значит «бытия». Бытие в словах? Но бытие это и есть слово.

– Я думаю это называется ловушка. 

– Ловушка для слов или для бытия? 

– Неважно, главное что мы в ней. 

– Мы можем выбраться? 

– Думаю да, есть нечто отличное от слов. Воля, которая заставляет их появляться.

– Это так. Но есть проблема. Кому принадлежит эта воля?

– А кому она может принадлежать? Мне или тебе? Может ли воля принадлежать вообще?

– Воля это и есть ты и я. Осталось только решить одна ли та воля или их две.

– Это так важно?

– Да! Если воля одна, то кроме слов нет ничего внешнего. Только внутренний диалог. А вот если две…

– Я начинаю понимать. Это и есть суд?

– Похоже, что да. 

– Кто будет выбирать? Ты или я?

– Полагаю, каждый из нас должен решить это сам. Давай на счёт три. Раз. Два. Три! Две!

Слова вытянулись во все стороны. Лишь по отсутствию тире я догадался: «Суд продолжается». Но теперь, когда на мне плясали задорные кавычки, мой мир вновь переменился. Нетрудно догадаться, но невозможно осознать, чем я стал теперь. Буквой, словом, предложением или целой книгой. Это мелькающее я в строках больше не откликалось чем-то особенным. Странно, что выбрав раздельность наших воль, я включил в себя, того другого, с кем недавно беседовал. Впрочем, я не стал внутренним монологом, диалогом или чем-то ещё. Я стал уносящимся вперед потоком букв, который оставлял за собой лишь этот след. Не было в моём естестве и ума, который бы думал эти мысли. Не было и руки, которая бы что-то писала. Но было нечто, что позволяло мне читать. Читать и понимать. 

Это могло значить лишь то, что я стал вниманием, направленным на этот текст. Я мог бы приписать себе любое качество читающего и осмысляющего эти строки, но не вижу в том необходимости. Как не вижу её собственно ни в чём. Этот текст мог бы быть о ком-угодно, я мог бы быть кем угодно, но у меня осталось только одно. Квадрат. И блаженное ничто откуда я пришёл. Прежде чем сделать последний шаг, мне следовало бы задуматься, о причине существования этой формы и этих слов. Но я не стану этого делать. Суд окончен. Вердикта нет. Я свободен.