Казнь
Площадь Безночного города тонула в почти осязаемой тишине — стоило сделать вдох, и она оседала в груди свинцовой тяжестью, заставляя дышать медленнее и глубже. Но даже так никто не спешил расходиться.
Сотни взглядов были прикованы к одной фигуре. Человек в черных одеяниях стоял посреди площади так спокойно, словно пришел не на суд, собравший сильнейшие Кланы мира заклинателей, а на очередной разбор Ночной охоты или скучное собрание Старейшин.
Вэй Усянь держался прямо, лишь немного опустив голову, и длинные пряди волос падали ему на лицо, скрывая взгляд. На губах застыла едва заметная улыбка: не насмешливая и не вызывающая, а какая-то удивительно… тихая? Будто он давно пережил внутри себя всё то, что только предстояло произнести вслух остальным, и он пришел сюда уже после собственного приговора.
А напротив него стоял Цзян Чэн. Глава клана Юньмэн Цзян.
Саньду покоился у его бедра, рядом едва-едва покачивался серебряный колокольчик, сверкая на фоне пурпурных одеяний. Меж сведенных бровей залегла глубокая морщинка, а руки сжимали свиток обвинений. Пальцы дрожали.
Совсем немного.
Но Цзян Чэн слишком отчетливо чувствовал то, как подушечки пальцев скользят по бумаге, как предательски напрягаются мышцы кисти и приходится сжимать свиток всё сильнее, чтобы никто не заметил этой дрожи.
Впрочем, никто и не замечал. Никто, кроме него самого. И, быть может, еще одного человека.
Всего на краткий миг их взгляды встретились. Двух заклинателей, когда-то росших бок о бок, почти братьев.
Вэй Усянь смотрел прямо на него. Не на главу Клана Юньмэн Цзян. Не на человека, готового зачитать обвинения.
На Цзян Чэна.
И вдруг едва заметно виновато улыбнулся.
От этой тихой, болезненно знакомой улыбки у Цзян Чэна на мгновение перехватило дыхание. Она была слишком похожей на ту, которой Вэй Ин улыбался ему много лет назад, когда между ними не было ни войны, ни убийств, ни сегодняшнего суда.
Если бы Вэй Усянь злился, было бы проще. Если бы кричал, спорил, объяснялся… было бы проще! Если бы ненавидел его так же сильно, как сейчас ненавидел Вэй Ина Цзян Чэн, то возможно, он смог бы заставить себя сделать следующий шаг.
Но Вэй Усянь лишь смотрел.
Цзян Чэн отвел взгляд первым, вскипая. Как он посмел убить Цзинь Цзысюаня? Как смог так поступить с Яньли? И почему даже сейчас, злясь на Усяня, Глава Цзян вспоминает их совместное юношество, Пристань Лотоса, залитую солнцем, низкие мостики над водой и глупые споры?
Тренировочный двор.
Стук деревянных мечей.
Звонкий смех Вэй Ина, неизменно выводивший его из себя.
Теплый голос сестры:
— А-Чэн, А-Сянь… не ссорьтесь. Вы же братья.
Запах лотосов.
Солнечные блики на мутной воде.
Их трое, сидящие на причале с тарелкой очищенных семян лотоса, будто впереди была целая жизнь.
Все это промелькнуло в памяти за один короткий миг и исчезло так же быстро, оставив после себя лишь глухую боль.
Заклинатель медленно вдохнул, и холодный воздух обжёг легкие. Нетерпеливые взгляды Глав Кланов ощущались почти физически. Они ждали, когда глава клана Юньмэн Цзян исполнит свой долг.
Цзян Чэн медленно развернул свиток. Шорох бумаги в наступившей тишине прозвучал неожиданно громко, и площадь раскололась на мириады частиц. Он смотрел на строки перед собой и вдруг поймал себя на мысли, что не может осмыслить ни слова.
Буквы расплывались где-то в глубинах сознания, превращаясь в бессмысленный шум, пока слова, произнесенные собственным же ртом, гремели на всю площадь:
Использование Темного пути.
Нарушение законов совершенствования.
Создание опасных техник.
Убийства.
Угроза миру заклинателей.
Слова звучали сухо и официально, пока внутри всё кричало, раздирая душу в клочья.
Почему Вэй Усянь никогда его не слушался? Почему не оставил Темный Путь после войны? Почему, гули его дери, этот предатель УБИЛ ЦЗИНЬ ЦЗЫСЮАНЯ?
Когда последний пункт был озвучен, площадь застыла, лишь шелестела бумага — это Цзян Чэн медленно сворачивал свиток. Его пальцы побелели так сильно, что, казалось, пергамент вот-вот треснет от давления.
После вперед вышел Цзинь Гуанъяо из Клана Цзинь. Безукоризненно спокойный, с неизменной вежливой улыбкой, он принял из рук старейшины свиток с печатью Главы клана Цзинь и ровным голосом произнес:
— По решению Совета кланов Старейшина Илина признается виновным. Назначенное наказание: последовательно рассечь духовные меридианы, лишив его возможности пользоваться заклинательством.
Цзян Чэн резко поднял голову.
— Что это значит? — голос сорвался. — Вы собираетесь уничтожить его Золотое ядро?
Прежде чем кто-либо успел ответить, в наступившей тишине раздался спокойный голос:
— И после этого… остатки Вэней оставят в покое?
Вэй Усянь, до сих пор не проронивший ни слова, даже не поднял головы. Казалось, собственная судьба заботила его куда меньше, чем участь тех немногих, кого он поклялся защитить.
— Да, — так же спокойно ответил заклинатель в золотом.
У Цзян Чэна сжались челюсти до тихого скрежета.
Опять.
Даже сейчас, после всего случившегося. После смерти Цзысюаня, слёз Яньли и разрушения собственного клана… Вэй Ин снова думал об этих Вэнях!
Не о сестре. Не о нем. О Вэнях.
«Тихо», — приказал он себе.
Тихо. Тихо. Тихо.
Но ярость уже поднималась изнутри, глухо стуча в висках.
— Нет, Золотое ядро останется нетронутым, — продолжил Цзинь Гуанъяо. — Будут повреждены лишь духовные пути. Его ядро сохранится, но более не сможет питать заклинательские техники. Это необходимо, чтобы Старейшина Илина больше никому не смог причинить вред.
Он выдержал короткую паузу.
— Чтобы никто больше не потерял мужа, отца или сына из-за чужого гнева.
По площади прокатился одобрительный ропот.
Вэй Усянь молча кивнул, поджав губы, и без сопротивления вытянул вперед руки. Стражники тотчас шагнули к нему. Железные браслеты с глухим металлическим лязгом сомкнулись на запястьях, и тяжелые цепи звякнули, натянувшись. Один из заклинателей грубо надавил ему на плечо, второй — на другое, вынуждая опуститься на колени. Вэй Ин подчинился. Он лишь медленно выдохнул, опускаясь на холодные каменные плиты площади.
Настало время первого обряда.
По древнему обычаю его должен был совершить отец или тот, кто заменял осужденному отца. В случае отсутствия такого человека — тот, кто являлся его ближайшим родственником. Для Старейшины Илина таким человеком был глава Клана Юньмэн Цзян.
Толпа молча расступилась, пропуская его. Никто не произносил ни слова.
Для заклинателя волосы были не просто частью внешности. С самого рождения их считали даром родителей, который надлежало хранить в целости как знак почтения к семье и предкам. Длинные, нетронутые волосы символизировали честь рода, принадлежность к своему клану и незапятнанное имя.
Поэтому насильно остричь человека значило публично лишить его достоинства, объявить недостойным собственного имени и навсегда запятнать его честь.
Цзян Чэн замер за спиной Вэй Усяня, чувствуя, как в него впились сотни немигающих глаз. Каждый ждал, что глава Клана Юньмэн Цзян исполнит обряд без колебаний. Любая заминка, любой дрогнувший жест стали бы признаком слабости, а на слабость у него больше не было права.
Пальцы легли на рукоять Саньду, но вместо привычной уверенности он почувствовал, как они все же предательски дрогнули. Перед ним на коленях прежде всего стоял не Старейшина Илина, а человек, с которым он вырос под одной крышей, вместе учился и…
— Не тяни, Цзян Чэн, — негромко произнес Вэй Усянь. Он даже не повернул головы. — Всё равно… уже всё решили.
Что-то болезненно сжалось у Цзян Чэна в груди.
«Замолчи!»
Он крепче стиснул рукоять, со свистом выхватывая меч из ножен. Холодная сталь сверкнула в лучах вечернего солнца, и одним резким движением рассекла длинные черные волосы.
«Я должен защитить честь Клана Цзян!»
Тяжелая копна соскользнула с плеч Вэй Усяня и темной волной осыпалась на каменные плиты. В наступившей тишине глухой шелест упавших прядей прозвучал оглушительно.
Вэй Усянь невольно вздрогнул, нырнув с головой в ощущение странной, звенящей пустоты, словно вместе с волосами с него окончательно срезали право принадлежать своему прошлому. Он медленно перевел взгляд на темные пряди, рассыпавшиеся у его ног. А затем вдруг рассмеялся.
Негромко. Хрипло. Так неуместно, что по площади прокатилась волна недоуменного шепота.
Цзян Чэн застыл.
Хмурая складка между его бровями стала глубже.
«Он смеется?..»
Гнев, который он с таким трудом удерживал, вновь поднялся из самых недр, отрезвляюще ударяя наотмашь. Каждый поступок Вэй Ина лишь сильнее убеждал его в одном: того человека, которого он когда-то знал, больше не существовало. Остался лишь Старейшина Илина — безумец, убийца и неблагодарный предатель.
И если раньше где-то в глубине сердца еще теплилось сомнение, то сейчас оно угасало с каждым звуком этого смеха.
«Значит… это действительно необходимо.»
Впервые за весь суд Цзян Чэн почти убедил себя, что вынесенный приговор был справедлив. Он уже собирался отвернуться, когда заметил движение. Вэй Усянь медленно повернул голову — настолько, насколько позволяли скованные руки и вынужденная поза. На одно короткое мгновение их взгляды снова встретились.
И что-то в нём заставило Цзян Чэна невольно замереть. На секунду ему показалось, что во взгляде Вэй Ина мелькнуло что-то…
Но что?
Разобрать не получалось. Но прежде чем он успел понять, что именно увидел, Вэй Усянь уже опустил глаза.
Служители вынесли небольшую шкатулку из темного дерева, окованную потемневшим серебром. Когда крышку подняли, внутри показались несколько гладких белых камней. Их отполированная поверхность была испещрена густой сетью алых печатей и заклинательских письмен, мерцавших тусклым багровым светом.
Изначально эти талисманы вовсе не создавались как орудие наказания. Их использовали лекари-заклинатели, чтобы направлять через духовные меридианы очищенную Ян, устраняя тяжелые искажения духовной энергии и восстанавливая нарушенное течение Ци.
Однако со временем выяснилось, что стоит лишь изменить начертание печатей и перенаправить поток духовной силы, как лечебный артефакт превращается в средство казни. Вместо того чтобы исцелять меридианы, он перегружал их чрезмерным потоком Светлой Ци, необратимо повреждая духовные пути и лишая заклинателя возможности пользоваться своим даром.
Такие камни выжигали внутренние каналы. Золотое Ядро при этом оставалось целым.
Именно поэтому подобную казнь считали страшнее обычного изгнания: человек сохранял ядро, ощущал его присутствие, но больше не мог воспользоваться тем, чему посвятил всю жизнь. Единственные функции заклинателя, которые сохранялись — это долголетие и способность к регенерации.
— Позор каждому, кто оступится от Правильного Пути!
Толпа загудела:
— Позор! Позор! Позор!
— Позор!
И без предупреждения в сторону Усяня полетел камень, тут же угодив тому прямо в лоб. Раздался глухой удар вместе с глубоким выдохом и на секунду голова осужденного, качнувшись, запрокинулась назад. У Цзян Чэна похолодели ладони. Он видел дырку на лбу в месте Иньтана, обнажавшую кость черепа, из нее лилась густая кровь, стекая по волосам. Потемневшие от боли глаза с лопнувшими капиллярами уставились на него.
И Цзян Чэн, наконец, вспомнил этот взгляд. Так отчаянно и загнанно Вэй Ин смотрел на него, когда к нему приближались собаки.
Осознание ударило слишком поздно.
Толпа словно только и ждала первого знака. Стоило одному человеку нарушить порядок, как остальные бросились следом, вырываясь и кидаясь на шкатулку с камнями. Гнев и злорадство, которые до этого сдерживали правила церемонии, прорвались наружу.
Никто уже не вспоминал, что обряд должен проходить вообще без бросков.
Никто не слушал Старейшин.
Крики смешались в один сплошной гул, обвинения накладывались друг на друга, люди теснились вперед, желая первыми выразить свою ненависть. Суд стремительно превращался в неуправляемую расправу. Свистели камни, рассекая воздух и плоть. И тело Старейшины Илина содрогалось, не успокаиваясь ни на секунду.
Цзян Чэн стоял, будто прирос к месту, не в силах сразу осознать, как быстро все вышло из-под контроля. Только взгляд Вэй Усяня продолжал стоять перед глазами, не давая сделать ни вдоха, ни шага. Сейчас от его глаз почти ничего не осталось: пустая глазница на месте одного и залитый алой краской второй, почти вывалившийся из орбит.
— Прекратите! — завопил Глава Цзян, кое-как вернув себе голос и шагая к толпе. — Хват…
— Цзян… Чэн — Усянь хрипло схватил его за полы, вынуждая остановиться. А после его кисти безвольно повисли.
Что-то было не так.
Сначала никто ничего не понял.
Казнь шла своим чередом, хоть и с особой жестокостью.
Подобные талисманы всегда причиняли мучительную боль, однако поток Светлой Ци одновременно поддерживал тело заклинателя. Пока меридианы разрушались, Золотое Ядро тут же восстанавливало нанесенный ему вред. Именно поэтому подобная казнь считалась страшной, но не более. Временная боль и статус обывателя с привилегиями, что в этом такого?
Так должно было быть.
Но не сейчас.
Вэй Усянь не двигался. Кожа с его лица местами слезала, свисая клочьями, а единственный глаз все же выпал, хрупко держась на нерве. На груди просвечивались ребра, измазанные вытекающей без остановки кровью. Темное пятно расплывалось под ним.
Сам Вэй Ин оставался неподвижным, будто тело больше не отзывалось ни на собственную духовную силу, ни на происходящее вокруг.
По площади прокатилась тревожная тишина. Шум стихал так же стремительно, как несколько вдохов назад превратился в неуправляемую ярость.
Заклинатели переглядывались.
Один из Старейшин резко нахмурился. Другой, забыв о церемонии, поспешно шагнул вперед и всмотрелся в Вэй Усяня так, словно отказывался верить собственным глазам.
— Это невозможно… — едва слышно прошептал кто-то.
Почему Золотое ядро не отзывалось?
Почему духовная энергия не восстанавливала тело?
По рядам пробежал холодный шепот.
Нет…
Неужели…
Мысль, родившаясь у одного, почти сразу охватила всех.
У Старейшины Илина…
…не было Золотого ядра?