Казарма

После ранения всегда так. Сперва, осознав, что ты жив и кишки твои не вывалились на пол, ты радуешься.

Радуешься тому, что в ближайшее время ты будешь лежать на больничной койке, а не прятаться в руинах разбитых строений.

Радуешься тому, что ты будешь в тепле, и будет вдоволь еды и воды.

Будет интернет, и ты сможешь спать, пока не выспишься, а не столько, сколько времени даст окружающая обстановка.

Ты радуешься тому, что в ближайшее время никто никого не будет пытаться убить и никто не будет орать на тебя матом, пытаясь сквозь орудийный грохот поставить задачу, объяснить, что надо делать, чтобы твоя жизнь приблизила победу над врагом, чтобы она послужила чему-то, что больше неё самой.

Чтобы, отданная, она стала причастной к Великому.

На следующий или через день, ещё с адреналиновым ураганом в крови после месяца штурмовых действий, в которых погибла почти вся твоя рота, чья скорость наступления оказалась важнее жизней нескольких десятков людей, ты всё ещё не можешь найти себе места. Ты повторяешь, как мантру: сейчас немного подлечусь, и пойду дальше в это пекло, ведь победа ещё не у нас. А проиграть - страшнее, чем погибнуть. Тобой ещё какое-то время владеет азарт войны.

А потом тебя начинает отпускать.

Как только ты начинаешь чувствовать себя человеком среди других человеков, когда перестаешь ощущать себя напряжённой боевой единицей, руководимой рефлексами выживания и убийства, когда уходит постоянная готовность бежать, падать, искать щель, куда можно втиснутся при обстреле… вот тогда, наконец, приходит понимание - что же на самом деле ты пережил.

Вот тогда тебя начинает трясти.

Трясти от горькой обиды, что ни ты сам, ни твоя рота вся целиком или каждый по отдельности - не стоят дороже способности быть мишенью во время разведки боем.

Начинает трясти от чувства вины за то, что ты жив, а пацаны из твоей роты – нет.

Ведь при таком раскладе выходит, что ты где-то смалодушничал, не отработал на все сто процентов, не полез туда, куда полезли они.

Не прикрыл их, и не был вместе с ними, чтобы разделить общую судьбу.

Они остались лежать там, а ты вернулся и чувствуешь запахи весны, вкус еды, тепло жизни.

Тебя трясёт от страха. От животного страха, вызванного мыслями о том, что то, из чего ты вышел, вообще существует, что оно вообще имеет место в нашей реальности. А раз так, то на реальность уже не получится смотреть прежним взглядом, даже если очень захотеть. Сам факт возможности того, с чем ты столкнулся, меняет твои представления о вселенной и своём месте в ней раз и навсегда.

Это инициация Смертью.

Когда меня начал отпускать адреналин, а сознание начало хоть как-то охватывать то, что со мной происходило последний месяц, я начал глушить сознание трофейной мариупольской травой и палёной донецкой водкой.

Сперва помаленьку, по чекушке, потом по две, потом по поллитры с маленькой.

В таком алкогольно-конопляном тумане меня выписали из больницы.

Не без приключений, я вернулся в расположение нашей части.

Она располагалась в детском лагере отдыха, который используется для размещения солдат на время войны. В этих стенах и пространствах я провёл не одну неделю до начала СВО бок о бок с ребятами, которые входили в Мариуполь, и кто оттуда уже никогда не выйдет.

Такая живая, - всё время в движении, звучащая солдатскими шутками, гитарой и звуками телевизора, - казарма, - была бездвижна, молчалива, тиха.

До начала СВО мы нередко бегали отсюда в самоволки. Благо, наш полк стоял на стабильных позициях с самого конца боёв за Широкино, и все барыги, конопляные полянки и бабки-самогонщицы были хорошо известны нам лучше многих местных жителей. Здесь были драки, залёты с попаданиями "на яму", строевые смотры, сборы и возвращения с полигонов, романтические переписки в телеграме и вконтакте с теми девицами, с которыми наметил провести ближайший увал.

В этом лагере прошла целая жизнь.

Теперь же казарма была захламлена баулами, тапочками, гражданской одеждой и бытовыми мелочами вроде щипчиков-ногтегрызок, зубочисток и выкатившихся из чьего-то кармана монет. Чашки стояли с месячной шапкой плесени или с насыпанным сухим кофе, который не успели залить водой. Сам воздух, казалось, загустел от того, что долгое время не был поколеблен движением проходящего мимо человека.

Солдаты уходили в бой, оставляя свои пены для бритья, чашки, ложки и тарелки там, где их застигла команда о готовности по полной боевой.

Я смотрел на этот бардак и не мог понять, что же во всём этом не так. До тех пор, пока мой блуждающий взгляд не наткнулся на кроссовки, которые я когда-то подарил Руслану с позывным «Сочи». Они были аккуратно уложены в пакет и стояли там, где их всегда оставлял Руслан, когда надевал тяжёлую армейскую обувь вместо воздушных, буквально ласкающих ноги, кроссовок, предназначенных для располаги и увольнительных дней.

Русик остался в Мариуполе навсегда.

На меня сразу, со всех сторон одновременно, обрушилось осознание того, что все эти вещи, - оставленные, казалось бы, не дольше, чем на пять минут, с расчётом вскорости вернуться к ним: допить кофе, добрить щетину, дочистить ботинок, - в действительности принадлежат мертвым уже людям.

Большинство окружающих меня предметов было оставлено словно по волшебной команде "Морская фигура на месте замри!"

Всё застыло в том положении, в каком оно находилось на момент, когда это заклинание из далёкого и безопасного детства прозвучало над солдатской материей.

Штурм Мариуполя выкосил почти весь старый состав. Пополнение, присланное на замену, немалой своей частью осталось в Запорожской области. Один из эпизодов оттуда - вражеская артиллерия накрыла нашу колонну на марше. Тогда внутренности и части тел висели на деревьях, телеграфных столбах и просто были разбросаны по земле вокруг искорёженного горелого металла.

По моим представлениям, сейчас воюет состав, не менее половины которого прислали на пополнение погибших и раненых в предыдущих двух. То есть вещей в казарме - по три набора на одно спальное место. Вещи нашего состава. Вещи первого пополнения, пришедшего нам на замену. И вещи тех, кто пришёл на замену уже им.

Им - погибшим гвардейцам девятого полка, погибшим донецким резервистам, погибшим контрактникам МО РФ, которые должны были нанести решающий удар там, где донецкие проложили дорогу своими телами.

Я ощутил себя в месте, которое я не смог бы назвать иначе, чем Казарма-призрак.

До попадания в эту Казарму, любой - гражданский человек с оружием в руках и в военной форме. После казармы - уже солдат.

Казарма является порталом между взаимоисключающими реальностями: реальностью мира и реальностью войны.

Толпы людей приезжали со своим скарбом в эти стены и попадали в иную реальность.

Затем они уходили в бой, неприспособленные к войне в той же степени, в какой человеческие легкие не приспособлены дышать в бескислородной атмосфере.

Штурм. Ещё штурм. Рывок через кладбище на Маслоцех и планомерное продвижение по промзоне. Войн без потерь не бывает, а победа уже почти в руках. Ведь Украина - слабый противник. Ещё немного поднажать и они сдадутся, капитулируют, подпишут всё, что мы им скажем.

Так думало наше командование. Мы-то знали цену противнику, с которым бодались уже много лет.

Но, на волне того, чего весь Донбасс ждал восемь лет, - вмешательства большой и сильной России, - верили, хотели верить в то же самое.

Не может же огромная страна, хотя бы своей величиной и статусом правопреемницы СССР - не сломить какую-то Украину, что не по чину владеет промышленными русскими регионами, производственными и научными мощностями, богатствами, созданными для неё советской властью, врученными ей как вознаграждение за все перенесённые ужасы, выпавшие на общую долю в ХХ веке?...

Забыла, кто тебя ебёт и кормит, шалава хохлятская?

А люди заходили в портал между мирами, и лишь немногие возвращались обратно. Возвращались с глазами, которые видели бездну, с глазами, изнутри которых бездна сама уже начинала вглядываться в нашу реальность сквозь отверстия в голове. Проникать в наш мир, дерзнувший приблизиться к ней, подобно Каину, убившему своего брата. Подобно Каину, впустившему преступлением пустоту смерти в бытие жизни.

Каину, выпустившим на волю страх и ненависть, после чего законы, лежащие в самом основании жизни, инвертировались в полную свою противоположность: убийство стало проявлением Любви, обман стал защитником Правды, а жестокость - проявлением Милосердия.

Оставленные в спешке и застывшие в пространстве и времени вещи переполняют всё вокруг мертвым холодом и мертвой тишиной.

Вещи свидетельствуют о том, что когда-то здесь были живые люди, они населяли эту Казарму. Казарму-призрак, Казарму-портал, через который из ткани вселенной утекает неспокойная, теплая жизнь. Эти вещи свидетельствуют о том, что жизнь - лишь временное возмущение в бескрайнем море тишины, холода и пустоты, когда человек в безумии своём отказывается от Любви. Отказывается от Любви во имя войны, ненависти и смерти.