Каток

Елка царила в центре катка, заключенная в квадрат из ограждений. На ней мягко светились в утреннем полумраке шарики, периодически меняя свой оттенок. Брут скользнул на лед легко, как будто ему это ничего не стоило. Бродяга недоверчиво косился на это, цепляясь за бортик. Его медленно охватывало гнетущее чувство неуверенности, медленно перерастающее в злость и тут же гаснущее в ровном свете браслета. Брут, отвратительно уверенный в себе Брут, легко развернулся на месте и подкатился к Бродяге. 

— Поехали до елки? Что ты застыл? Неужели замерз?

Бродяга вспыхнул вровень с браслетом то ли от гнева, то ли от стыда. Он с трудом оторвал руки от бортика — ноги тут же уехали куда-то вперед тела, и Бродяга неловко откинулся назад до хруста в позвоночнике, а потом качнулся вперед, стремясь, видимо, пропахать носом лёд. С трудом удержавшись в вертикальном положении, он удивленно уставился на протянутые к нему руки. Процедил сквозь сжатые зубы:

— Это ещё что? 

— Помочь хочу, незаметно? Давай, цепляйся. 

Брут сохранял поразительное спокойствие. Бродяга недоверчиво прищурился, и Брут подумал, стоит ли спросить, будет ли Бродяга его ещё и обнюхивать, но сдержался. Терпение было вознаграждено. Бродяга действительно осторожно вложил свои ладони в руки Брута. Лицо его раскраснелось, а ладони, наоборот, были ледяными. 

— Спасибо. Смотри, я буду ехать спиной назад, а ты попробуй попробуй поймать ритм. Если что, я остановлюсь.

Бродяге хотелось остановить Брута сразу, но он только сжал зубы и кивнул. Брут заскользил спиной вперед, не переставая смотреть Бродяге в глаза, и, будь каток менее пустым, Бродяга переживал бы ещё и за это, но сейчас его словно загипнотизировали спокойные глаза напротив. Он даже не понял, как они доехали до елки, и вот нежно-голубое свечение мельтешило где-то сбоку, а Бродяга физически почувствовал, что краснеет, хотя казалось куда больше. Брут, впрочем, тоже выглядел раскрасневшимся.

— Всё в порядке? 

Вопрос разрушил очарование, и Бродяга неловко отшатнулся назад, забыв о коньках. О своих руках в крепкой хватке чужих он тоже напрочь забыл. Мир качнулся и перевернулся вверх ногами. Бродяга больно ударился копчиком, а Брут повалился сверху, так и не отпустив. Бродяга, почувствовав себя увереннее в устойчивом положении пятой точкой на льду, заворчал.

— Лучше и не бывает, когда это я был не в порядке? Ты-то что валишься, придурок, не дергайся, сейчас меня ещё коньками своими покалечишь. 

Брут бросил попытки встать и, уткнувшись носом куда-то в ткань чужого свитера, фыркнул:

— Это ты нас уронил, нормально же ехали. 

— Но это ты вообще нас сюда притащил. Зачем, спрашивается. Ты себя ответственным по моей социализации назначил — так спасибо, не стоило. 

— Я хотел тебя порадовать. 

Бродяга поперхнулся следующей репликой. Ему хотелось огрызнуться, побольнее укусить, эскалировать конфликт. Получить, в конце концов, разрядку, разгадку, что вообще о себе возомнил этот... Этот. Но браслет чуть нагрелся в предупреждении, и всё прошло. Бродяга только буркнул.

— Ладно, проехали. Сползай с меня, тяжёлый. 

— Клевета. Я легкий.

— То-то и видно, вон как летаешь красиво. Серьезно, вставай. Колени отморозишь. 

— А ты переживаешь? 

Бродяга посмотрел на Брута странно, задумчиво. Подумал. Наконец выполз из неловкой позы, помогая себе руками, и подтянул к себе ноги, уперся спиной в ограждения ёлки. 

Брут тоже почувствовал, как неуловимо, который раз за прогулку, изменилось настроение. Удивительно, сколько у спокойствия было оттенков. Это казалось сизым, как небо за куполом. Брут поднялся, приблизился к Бродяге. 

— Не сиди на холодном, простынешь.

— Не простыну. Зачем? 

— Что «зачем»? 

— Зачем ты хотел меня порадовать? 

Брут честно не нашелся с ответом. Он честно хотел бы ответить на этот вопрос себе самому, но в голове было только глупое, протянутое противными голосами приютских мальчишек «влюбиииился», а это просто не могло быть правдой. Бродяга замешательство заметил. Поднялся, кивнул Бруту и заскользил прочь, так легко, будто делал это всю сознательную жизнь. Только у самого выхода запнулся, но все же не упал.

Брут так и остался стоять у празднично сияющей елки. Огоньки, лениво моргнув, сменили свет на красный.