Катарсис.

От самого себя тошнит, выворачивает. Ощущение того, что он совершенно недостоин марать восхитительное серёжино тело преследует его каким-то странным, неприятным удушьем и назойливыми мыслями, появляющимися всякий раз когда Алтан позволяет себе шумно вдохнуть запах чужой кожи, мешающийся с дорогим одеколоном, где-то над ухом, перед этим аккуратно проведя носом по рыжим прядям.

Серёжа под ним только нетерпеливо мычит, глубже насаживается на пальцы и от этого же громко стонет. Дагбаев не хочет слышать ничего, кроме этих восхитительных звуков порочного удовольствия и редкого, но такого до дрожи откровенного "Алтан", срывающегося с тонких губ. Черноволосый эти губы готов терзать ночами, но от пресного собственного вкуса на них ему хотелось вымыть рот с мылом и желательно облить спиртом, в качестве дезинфекции. Но Разумовскому, похоже, нравится, потому что он только громче стонет и сильнее насаживается на пальцы Алтана, впиваясь коротенькими наманикюренными ноготками в бледную спину. Знает, блядь, что там наутро останутся неприятные, болезненные полосы от его ногтей. Алтан считает это собственным наказанием за подобные выходки. И почему только Серёжу хочется из раза в раз?

—Алтан.. —Снова слышится прямо над ухом, такое приторно-ласковое, горячее, словно свежая патока. Руки рыжеволосого перемещаются на чужие щёки, слегка сжимая их и за них же притягивая Дагбаева к себе. —Прекрати думать, прошу.

Алтан фыркает. Неужели Разумовский, ангельски чистый на вид, и далеко не святой на свой грязный язык и тело, может так восхитительно выглядеть,даже будучи взлохмоченным и изрядно измокшим? Дагбаев в такую хуйню не верит, а потому отводит взгляд в сторону, в чужое плечо, лишь бы не видеть пронзительно-голубых глаз. Порой кажется, будто они в самую душу смотрят, выворачивая грудную клетку и насильно отбирая для любования самое откровенное или отвратительное.

—Алтан.

Уже твёрже, требовательнее. Худые пальцы сжимают щёки, слегка надавливая на нижнюю челюсть в попытке заставить прийти в себя. Это работает, и черноволосый, под собственный тяжёлый вздох, вынимает мокрые три пальца из растянутого ануса. Мерзко. Не от Серёжи - от себя.

Впервые он не просит Серёжу перевернуться на живот. Пересиливая себя, он позволяет чужим рукам мягко скользнуть в распущенные волосы, слегка помассировать кожу головы, расслабить. Алтану правда легче, и он за это благодарно выдыхает, прикрывая глаза и прижимаясь своим лбом к чужому. На секунду забывает о собственном изнывающем члене, но внезапно чувствует чужую руку на нём. Ах да, здесь всё ещё нетерпеливый, распалённый как уголёк Разумовский, что совершенно не намерен ждать, пока Алтан наконец избавится от навязчивых мыслей.

Приходится действовать. Сначала толкнуться бёдрами вперёд, проезжаясь членом по худому, почти впалому животу, а затем обхватить орган двумя пальцами и направить в отверстие. Тяжёлое дыхание Разумовского слышится словно через плотный слой ваты, внезапно окутавшего бурята с ног до головы. Головка скользит в приятную узость, и Алтан шипит сквозь зубы в унисон стону рыжеволосого. Слитым движением Дагбаев входит до упора, после чего слегка покручивает бёдрами дабы поддразнить партнёра. Алтан определенно знал, как Серёже нравится, все действия были отточены до того восхитительно, что бурят мог делать их совершенно механически. Разумовского, конечно, это не устраивало - будучи любителем бури эмоций, что в обычной жизни, что в постели, ему не хватало то откровений и нежностей, доводящих до исступления, то грубости, искрящейся болезненными ударами и багровыми укусами по коже. Алтан так не умел или не хотел.. Он ещё не разобрался.

—Ну, давай. Я ж не баба.

Сука. Алтан хмурится, открывает глаза и мгновенно выпрямляется. Серёжа бесит, выводит, при этом отвратительно-сладко улыбаясь. Он не раскаивается даже тогда, когда Алтан закидывает его стройные ноги себе на плечи и делает первый толчок, до того несдержанный и резкий, что Разумовскому невольно становится больно. Больно, но приятно. Приятно до лёгкой дрожи в пальцах, до закушенной губы, до закатывающихся глаз.

—Ещё.

Большего Дагбаеву и не нужно. Бёдра делают ещё одно резкое движение вперёд, за ним ещё и ещё. Движения совершенно беспорядочные, без определенного темпа, постоянно сбивающиеся то на нежность, то на грубость. Серёжа от удовольствия мечется по постели, сжимает мокрую от пота простынь и громко, заливисто стонет. Чужие руки так правильно держат его за бёдра, так правильно прижимают к себе, что Разумовский совершенно плавится. В мыслях не остаётся ничего, кроме мыслей о скользящем внутри члене, на горячих ладонях, на чужом лице, хмуром и серьёзном даже сейчас. Они, блять, трахаются, а не сорятся, а у Дагбаева такое лицо, будто он заключает новый контракт.

Рыжеволосый несдержанно хохочет из-за этой картины, следом прерываясь на вскрик. За пару секунд до этого, мокрая ладонь взмыла над чужой ягодицей и резко опустилась на неё. Под рукой расплывается акварелью розовое пятно, жгучее, заставляющее задохнуться и широко распахнуть глаза. Никогда прежде черноволосый так не делал, не позволял себе лишних движений и все делал будто робот. Теперь же, заслышав от Серёжи одобрительное мычание, на ягодицы посыпались удары, соответствующие толчкам. Такие же несдержанные, разнохарактерные и болезненные, болезненные до того, что Серёжа сбито шепчет "Ещё" после каждого удара.

Руки Алтана устают, начинают больно жечь из-за ударов, а потому крепко хватаются за чужие голени. Черноволосый откидывает голову назад, прикрывает глаза и рвано выдыхает в потолок. До одури хорошо вбиваться в податливое тело, не контролировать себя, забыть о том, что под ним далеко не девушка. Похуй, это же Серёжа. С Серёжей можно.

В порыве нахлынувших чувств Дагбаев жмётся губами к одной из голеней, слегка прикусывает, и только когда Сережа жарко выдыхает, переходя на вскрик, понимает, что только что сделал. Темный взгляд вмиг оказывается прикован к лицу рыжеволосого, но тому, оказывается, совершенно не больно. Он красиво выгибается в спине, дрожит, жмурится, смаргивая маленькие капельки слёз, и восхитительно распахивает губы в череде громких стонов, льющихся подобно какой-то симфонии. Алтан красивее неё ничего не слышал.

Пальцы переплетаются, губы сталкиваются в беспорядочных, мокрых поцелуях. Ноги Разумовского давным-давно соскользнули с чужих плеч на аккуратные, точёные бёдра, скрестились за спиной черноволосого и прижали его крепче к себе, будто умоляя не заканчивать удушливо-сладкую пытку. Вакханалия, воцарившаяся на их ложе, казалась обоим самым райским местом на всём белом свете.

Поцелуй оборвался совершенно внезапно: Алтан двинулся особенно резко, а оттого Серёжа не смог сдержать чувств и, выгнувшись, громко замычал. Член до того хорошо, до того правильно ощущался внутри, что пальцы на ногах поджимались, а внизу живота, там, где сейчас двигался чужой член, всё сладко дрожало в преддверии скорого оргазма.

Серёжа, путаясь в собственных волосах, перекладывает руку из-за головы на чужое плечо. Пальцы соскальзывают ниже, до предплечья, а затем и вовсе переплетаются с чужими. Разумовский тянет эту руку вниз, кладёт чужую мокрую ладонь на свой изнывающий от возбуждения член и вдруг смотрит Алтану в самые глаза. Тот только-только открыл их, всё ещё с опаской рассматривая наслаждающегося рыжеволосого, а тут пылающее пламя разноцветных пятен перед глазами вдруг сменилось голубыми, словно два огранённых топаза высшей пробы. Никакое это не небо и не лёд - так может светиться только что-то непременно драгоценное, крепкое, что не сломается из-за воздействия окружающей среды. Что-то такое, на что похож сам Разумовский.

Впрочем, если бы это был лёд - Алтан бы непременно провалился под него с головой. Даже не пытался бы выбраться, позволив телу опуститься глубоко на дно, закоченеть, разрешил бы сковать своё сердце льдинками навечно. Дагбаев согласился бы на что угодно, только бы Серёжа всегда смотрел на него так.

—Потрогай.. Алтан..

Серёжа двух слов связать не может. Жмурится, мотает головой, обхватывает своей рукой собственный член, не обращая внимания на немного мешающую чужую ладонь.

Бурят даже не знал, что можно настолько наслаждаться видом изнывающего партнёра. Такого Разумовского хочется приласкать, прижать к себе, несмотря на то, что эта язва недавно хамила и стебала его как хотела. Алтан легонько отталкивает чужую руку с члена, уже самостоятельно обхватывая орган около налитой головки. Тело под ним отзывается дрожью и нетерпеливым "Алтан, блять", сорвавшимся с искусанных тонких губ. Позже на них живого места не останется, и рыжеволосый будет вновь жаловаться на неприятные ощущения, но это того стоит.

Пара толчков, несдержанный вскрик, быстрые движения вверх-вниз по аккуратному члену - и тело под Алтаном обмякает, начинает тяжело дышать и скулить на мягкие, неспешные движения. Сам Дагбаев ещё не кончил, но сейчас, после того как Серёжа излился прямо в руку черноволосого, испачкав её и собственный живот, мучить его как-то не хотелось.

С горем пополам разогнувшись, Алтан медленно выходит из чужого тела под тихое шипение со стороны Серёжи и закидывает одну из его ног себе на плечо вновь. Рыжеволосый, сквозь тонкую вуаль оргазменной неги наблюдает за Дагбаевым. Тот, кажется, совсем раскрепостился. Тонкие пальцы обхватили влажный член, провели от основания до головки, остановились на ней, играясь то с ней, то с крайней плотью. Да, смотреть на то, как Алтан себя удовлетворяет было в новинку - у Серёжи невольно округлились глаза, но вслед за гримасой удивления на лице расползлась хитренькая ухмылочка.

Рука хлюпает на члене, губы непроизвольно тычутся куда-то в голень Разумовского, смазано целуя и туда же выстанывая что-то неразборчивое. Рыжеволосый легонько толкает лицо Алтана вбок ступнёй, заставляя поднять голову и взглянуть на себя. Два иссиня-чёрных опала смотрят размыто, кажется, совершенно не фокусируясь на сережином лице. Конечно, Разумовского это не устраивает, и он елейно тянет, вновь поглаживая ступнёй чужое плечо:

—На меня смотри.

И Дагбаев, на удивление, подчиняется. Робко глядит в синие очи, продолжая себя ласкать, и неожиданно для самого себя тонко скулит. Это вызывает смех у рыжеволосого, но его легонько шлепают по бедру и он тут же замолкает. Всё внимание сосредоточено на уже слегка дрожащем Алтане. Взгляд его тёмный, тяжёлый, но Серёжа привык. Не впервой видеть, как глаза жадно, необоснованно-ревниво скользят по телу рыжеволосого, наслаждаясь одним лишь его видом.

Сколько бы Алтан не старался скрыть своего восхищения, у него всегда выходило плохо. Разумовский непременно замечал взгляд на обнажённой спине, всякий раз когда выходил из душа в одном полотенце на бёдрах, чувствовал, как прожигают эти чернющие как уголь глаза в момент оргазма. Алтан впитывал каждое его движение словно губка. Будь он слегка раскрепощеннее, он бы прильнул к чужому взмокшему после жарких игр телу и водил бы по нему кончиком носа, наслаждаясь тем, как одурительно пахнет Серёжа. О, Разумовский уверен - Дагбаев с удовольствием бы дышал только им, будь такая возможность.

Горячая струя брызжет рыжеволосому на живот. Пару капель достаёт до подбородка, но Серёжа показательно-брезгливо стирает их с подбородка, на что Алтан насмешливо фыркает и расплывается в довольной, сытой улыбке. Совершенно не характерно для него, но тем не менее, Разумовский рад видеть его таким. Он тянет руки вперёд, приглашая Дагбаева в объятия, а тот и не прочь. Он ласковым котом льнет к чужой груди щекой, трётся, слегка целует места, где особенно сильно отпечатались сегодняшние прелюдии, руками оглаживает тазовые косточки. Серёжа взбрыкивается из-за щекотного ощущения, но сразу же успокаивается. Руки привычно оказываются на чужой голове, слегка массируя её и играясь с шелковистыми локонами.

Алтану необычайно спокойно. Привычного желания сбежать на балкон и накуриться до состояния, когда в голове, кажется, не остаётся ничего кроме дыма, нет. Наоборот, хочется прижаться поближе к Серёже, такому тёплому, нежному и — о чудо! — молчаливому сейчас. Нет, Алтан, конечно, любит, когда эта бестия врывается в квартиру с новостями и суматошно жестикулирует, громко высказывая своё негодование, но..

—Я тебя люблю. —Слышится от Серёжи.

Такое нежное, трепетное. Алтан не хочет отвечать. Он тычется лбом куда-то в изгиб чужой шеи, мычит вместо ответа и тихо посмеивается, когда Разумовский недовольно фыркает и встаёт с постели. Морщится, трёт ноющую поясницу и потягивается, пока черноволосый с постели наблюдает за обнажённым телом.

—Я в душ. Присоединяйся.

Алтан не откажет. Не сможет. Теперь, когда ощущение отвращения к самому себе испарилось, пусть и ненадолго, отказывать в таком удовольствии себе не хочется.

Серёжа покидает комнату достаточно быстро. Алтан ещё пару секунд смотрит в стену, на месте которой только что красовалась чужая красивая спина, а затем резко поднимается и быстро следует за рыжеволосым, желая перехватить его у раковины, где тот, наверняка, по обыкновению рассматривает россыпи веснушек на лице. Дагбаев, между прочим, не прочь рассмотреть их вместе с ним.

Так и случается. Пока вода хлещет в ванную горячей струёй, Разумовский с недовольством рассматривает свое лицо и что-то бормочет себе под нос. Отвлекается только тогда, когда чувствует на талии холодные руки. Вздрагивает и морщится пуще прежнего, ведь Алтан словно пресмыкающееся: вечно ледяной.

—Опять руки холодные.

—Согрей. —Тихо, чуть виновато просит Алтан. Серёжа отказать не может, поэтому подносит холодные пальцы к губам и мягко целует каждый.

Прикосновения теплых губ щекочут чуть онемевшие пальцы. Дагбаев хмыкает и жмется грудью ближе к чужой веснушчатой спине, кидая через плечо Разумовского темный взгляд на зеркало. В нем отражается растрёпанный Серёжа, с полуприкрытыми голубыми глазами, чуть опухшими розовыми губами, отметинами на шее и лёгкой улыбкой. Он тоже смотрит на Алтана через зеркало, и это так смущает бурята, что он стыдливо тычется лбом в лопатку Разумовского и недовольно мычит. Если бы Серёжа не посмотрел, он бы, наверное ещё раз возбудился только от того, насколько красиво выглядит рыжеволосый обнаженным.

—Курить потом пойдем?

—Головы мокрые будут.

—И что?

—Простудишься.

Алтаново "простудишься" звучит так тихо и интимно, что Серёжа невольно улыбается вновь. Он не помнит моментов, когда Алтан был бы настолько откровенен, насколько сейчас. Сегодняшее же откровение будоражит все изнутри тысячами ласковых морских волн.

—На кухне покурим.

—Потом не жалуйся, что одежда пахнуть будет.

—Потому что нужно нормальные сигареты курить, а не всякую дешёвую чушь.

"Дешёвой чушью" Алтан называет вишнёвые сигареты Серёжи. Он их на дух не переносит, как и их вкус на губах партнёра, но все равно сцеловывает едкий дым от них с губ рыжеволосого с большим удовольствием, будто бы и не он возмущался о неприятном запахе.

Слышится плеск воды. Им с Серёжей на двоих этой воды много, но никто не заморачивается - пусть выливается, потом можно убрать и дело с концом. Разумовский ложится спиной на чужую грудь и прикрывает глаза. Алтан, расслабляясь вместе с ним, глядит на спокойное, ничего не выражающее веснушчатое лицо. Скользит взглядом по острым скулам к двум тоненьким губам-ниточкам, слегка красным из-за поцелуев. Рука сама тянется к спадающей на лоб медной пряди, убирает её за ухо. Губы тянутся к этому же месту и, едва-едва касаясь мягкой кожи, целуют. Сережа улыбается, открывает глаза и смотрит на Дагбаева, чуть усмехаясь.

—Тебе легче?

Знает, что Алтану тяжело давалось каждое подобное действие. Знает, как трудно было убедить себя в том, что всё происходящее тоже может быть "правильным". Для бурята подобное проявление чувств было страшным, мерзким, порой таким отвратительным, что не хотелось даже смотреть на Серёжу. Сейчас же такого ощущение нет, что весьма удивляет Алтана. Впрочем, об этом он подумает потом.

—Легче, Серёж, легче.