Катаракта. Пролог

— Валечка! — вскрикнула женщина, простирая руки к десятилетнему мальчишке. Громоздкий шерстяной ковер надменно смотрел с высоты двух с половиной метров, зависая под потолком на тонкой рейке. В углу безмятежно бубнил телевизор, пытаясь перекричать штормовые шквалы за окном. Свист сквозняка, проскальзывающего сквозь утепленную деревянную раму, гудел в барабанных перепонках, и хотелось спрятаться, закрыться, зарыться в тяжелое шерстяное одеяло, обшитое скользкой красной тканью. Но крепкие руки до боли сжимали тонкое Валькино запястье и не давали убежать. Однокомнатная квартира ломилась от чужеродных звуков: испуганной детской возни, тяжелого топота кирзовых сапог по деревянному полу новостройки, женского плача, серьезных разговоров взрослых и шелеста денег.  

— Выведите ребенка, — скомандовал незнакомец, разметав по столу стопки, в которые были собраны пестрые бумажки. Каждая из них оказалась перевязана разноцветными резинками, которые Валькина мать хранила в столе под швейной машинкой. 

— Здесь не хватает, — сообщил самый крупный из мужчин, и Валька дернулся, повис на живой лиане, захныкал. Но детские слезы не стали достаточной платой, и рябоватый судья с двумя присяжными синхронно качнули тяжелыми головами. Страшные тени надвинулись на лица. Отец попросил отсрочку, но только получил прикладом по лицу, а мама просто плакала под бездушными взглядами.

Вальку выкинули за пределы двухкомнатной квартиры, не позволив прихватить с собой игрушечный пистолет. Хлопнула дверь, а за ней еще два оглушительных хлопка ознаменовали слом старой и начало новой жизни. Под ногами, правда, хрустели совсем не осколки, а просто корочка льда на снегу.

Скоро, утирая рукавом слезы и сопли, Валька ежился в пропахшей насквозь «Примой» машине. Салон неприятно лип ко влажным ладоням, а за дымом на переднем сидении не клеился разговор. 

— Можно мне к маме? — спрашивал Валька, а ответом ему был строгий, вымораживающий взгляд. 

— Заткнись.

И Валька молчал. О том, как скручивало живот от голода и страха, о том, как жало сердце болью, и о том, что в память врезался страшный влажный след от сапога, когда один из незнакомцев вышел из некогда теплого дома. Хотелось бы верить, что неаккуратный дядька наступил в акварель. Но Валька знал, что такого темного красного у него никогда не было.

«Это мама купила, вчера на рынок ходила. Точно-точно, я знаю».

«Волга» сделала еще несколько остановок. Каждый раз перед новым домом, грустными черными окнами первых этажей и сугробом. Через несколько часов сияющая за окном тьма начала рассеиваться под лучами упрямого солнца. Валька хотел спать и тер до красноты глаза, а потом увидел, как из очередного подъезда выводят незнакомого мальчика.

— Садись, — крупный рванул дверь, грубо затолкал внутрь ребенка и захлопнул ее вновь. Валька хотел взвыть, но один взгляд на новенького заставил сдержаться.

У товарища по несчастью были темные волосы, острый подбородок и нос, из-за чего лицо немного напоминало мышиную мордочку, и большие водянисто-серые глаза. Водянистыми они выглядели от застывших на них слез. Мальчишка часто дышал, комкая в руках край полосатого свитера, а его взгляд дико метался из стороны в сторону, так и не находя никакой опоры.

— Едем, — снова пробасил крупный, когда машина застонала под его весом. Валька испуганно вжался в сиденье и не оборачивался на всхлипы справа до того момента, пока не убедился, что похитители следят только за дорогой.

— Как тебя зовут? — спросил Валька, наклонившись к соседу и сразу представившись шепотом.

— Гриша… — так же тихо и сбивчиво ответил тот, утерев щеку ладонью. — Куда мы едем?

— Не знаю, — пожал плечами Валька.

Хотелось, как в книгах, быть отважным и заявить о себе, получить по ребрам, как в казаках-разбойниках. Но ни одного слова без болезненного спазма, без слез не вырывалось из горла. И Валька сдался.

В следующий раз «Волга» остановилась у частного дома, обнесенного высоким кирпичным забором. Тяжелые квадратные колонны держали крышу, на которую навалился метр снега. Дорожки были расчищены. Вальку и Гришу вытряхнули из нагретой машины на легкий мороз. Бандиты — так их окрестил про себя Валька — вынули из багажника три кожаные сумки и отправились внутрь. Повеяло теплом, стерильностью и сухостью. Светлый коридор и громоздкие хрустальные люстры, похожие на миллион капель, довели мальчиков до громоздкой дубовой двери, за которой спрятался кабинет, книжные полки и очередное новое лицо. 

— Иван Иваныч, ну вот, улов. Всех должников встряхнули, все задолженности погасили как умеем — тихо и быстро, без грязи, — отрапортовал великан, а после грубо толкнул Вальку вперед. А за ним из собственной тени вытянул и Гришу. — Эти двое — довесок. Семьи с детьми так осточертели, блять.

— Хорошо. А детей — продадим. Нормальный довесок, отобьем все неустойки, — ухмыльнулся тот, кого назвали Иван Иванычем, и, схватив сухой рукой Гришу за щеки, поворочал голову в разные стороны. — У меня знакомый занимается. Говорят, всякие иностранцы славянских выродков любят. Да и наши, что там… Верхушка, мать ее.

Гриша, широко раскрыв глаза в ужасе, сначала дернулся чуть назад, а через секунду сильнее — да так резко, что вырвался, оступился и повалился на спину. Из узкой мальчишеской груди вырвался почти звериный скулеж.

— Где мама с папой?! Отпустите нас домой! — успел выпалить он, таращась на Иван Иваныча. Последний медленно усмехнулся, пока Валька пытался поднять Гришу. 

— Так нет твоих родителей-то. Все. Ни твоих, ни его, — он ткнул пальцем сперва в одного, потом в другого. От слов, сказанных так просто и спокойно, сердце отяжелело. — Да здравствует новая взрослая жизнь! Уведите сосунков. 

Вальку с Гришей поместили в подвал. Освещения не было, а перед тем, как ушли надзиратели, мальчики успели заметить коробки и старую мебель. Дряхлый диван в слое пыли, под которым не было видно рисунка в цветочек, стал прибежищем. Сначала Валька ревел. Потом, когда оказалось, что бандиты нетерпимы к звуку, продолжал плакать намного тише. Гриша был ему в этом товарищем. За несколько часов он не произнес и слова, забившись в свой угол и сжавшись в комок — спрятал лицо в коленях, обнял их. Каждый шаг или стук снаружи становился причиной крупной дрожи, что ломала еще сильнее угловатую мальчишескую фигурку. И лишь когда страшный дом сверху замолчал надолго, Гриша осмелился подать голос:

— Они нас обманывают… Может быть, они нас обманывают?

Своими светло-серыми глазами, полными надежды, он впервые за все время внимательно всмотрелся прямо в Валькино лицо. Но тот только опустил голову ниже, прячась в ворот куртки.

— Может быть, — ответил он, немного собравшись и успокоившись. — Давай, может, проверим окна? 

Валька поднялся, подбежал к маленьким окошкам подвала, но не смог до них достать. Потолки были слишком высокие, хоть и ниже основного помещения. Пододвинув старый стул, он забрался на него и потрогал раму: деревянные рейки не поддавались, а снаружи все равно чернели на фоне пасмурного неба черные линии решетки. Все было заколочено. Двери — заперты. 

— Нет, — сказал Валька, вернувшись к дивану. — Закрыто. 

Он сел, забравшись поглубже, и затих. Болезненно ныло под ребрами, тяжелела голова. Глаза слипались, но спать было страшно. И думать о будущем — еще хуже. Валька вспоминал, как часто родители ругались из-за денег, коммуналку с разбитым окном, попытки отца устроиться на завод и скандалы после. А потом вдруг игрушки, книжки, новая одежда и деньги на булочку в буфете появлялись у него каждый день. Мама с гордостью рассказывала по телефону бабушке, что «Генка-то свое дело открыл». И тут в голову ворвался хлопок. Валька отряхнулся.

— Ты слышал что-то за дверью? — спросил он серьезно, чтобы не показаться испуганным. — Перед тем, как тебя забрали?

— Да, — признался Гриша и опустил взгляд. Воспоминание заметно пошатнуло его боевой дух. Мальчик сглотнул, а у Вальки подкатил ком к горлу. И все же Гриша продолжал изо всех сил искать зацепки. — К маме часто подруга, тетя Вера, ходит. И еще бабушка каждый вечер звонит. Мы ведь просто так не пропадем, правда? Кто-то обязательно вызовет милицию… И искать будут…

— Будут. Всех же всегда ищут, — несмело улыбнулся Валька и потрепал Гришу по плечу, как делают взрослые. 

Валька старался справиться с роковыми переменами со всем мужеством, на которое был способен. Их кормили один раз в день чем-то, что едва напоминало мамину стряпню. Дубовая каша из перловки и тушенки, впрочем, легко переваривалась в оголодавшем желудке, но и ее приходилось растягивать на весь день и есть ровно четыре ложки за раз. Для туалета дали ведро, которое пришлось поставить в самый дальний угол, но от вони это не спасало. Она поднималась и проникала в нос, в одежду и волосы. Валька с Гришей исследовали все места, куда они могли бы спрятаться. И даже попытались оторвать доску от ящика, чтобы дать отпор недоброжелателям. Но ничего не вышло, и только на ладонях появилось с десяток новых мозолей. 

Однажды в дверях подвала появился незнакомый высокий силуэт. Вальку и Гришку выволокли в коридор и кинули к ногам высокого мужчины в возрасте. 

— Евдоким Алексеевич, вот они! Недавно их нашли. Два дня у нас как, едят мало, особенно не капризничают, без дефектов. 

— Что вы их, раздевали? — прогремел Евдоким, оглядываясь на мельтешащего за его спиной Иван Иваныча. Гриша дернулся, затравленно прибившись плечом к плечу Вальки.

— Нет! — пискнул Иван Иваныч. — Не раздевали и не мыли! Если нужно, давайте прямо при вас, товар лицом и из шланга помоем. 

— Нет, — отмахнулся мужчина. — Встаньте. 

Валька поднял глаза, а затем поднялся и сам. Следом за ним и Гриша — вытянулся, руки по швам сложил, пытался выглядеть выше, больше, храбрее, но дрожь кулака возле Валькиной руки говорила сама за себя.

Отутюженные брюки и накрахмаленный воротник подчеркивали острые линии лица Евдокима. Его парфюм резко бил в нос. На лице росла аккуратная борода, а из-под темных густых бровей смотрел злой, едкий взгляд опасного человека.

— Кого берете? Черненький потише. Светленький кажется контуженным, но есть в нем червоточина. 

Евдоким задумчиво тер переносицу, перескакивая взглядом с Вальки на Гришу. Каждый раз холодело сердце, когда маленькие зрачки останавливались на ком-то из мальчишек. 

— Пусть будет брюнет, — вздохнул мужчина, прогоняя вместе с тем муки выбора. — Не надо ничего, просто пакуйте.

Валька испугался вдруг и почувствовал столь остро внезапную потерю, что мир вокруг померк. Схватившись за куртку Гриши крепко, до ломоты в пальцах, он завыл:

— Нет! Возьмите обоих! Пожалуйста!

Иван Иваныч хватался то за воротник, то за пояс, то за ослабевшие руки, но те не предавали хозяина. Вальку отрывали, а он цеплялся пуще прежнего. Гриша орал — он быстро ответил, понял все, и когда пальцы на его одежде разжимались и соскальзывали, тянулся, хватался в ответ. Вскоре грозные выкрики продавца обратились в удары, да столь болезненные, что душа сотрясалась вместе с телом. 

— Больно! — ныл Валька.

— Перестаньте! Оставьте нас! — молил Гриша. 

Детские вскрики и всхлипы сливались в один звонкий поток, заглушали взрослые голоса. В конце концов Гришины руки обернулись вокруг Валькиной талии и с новой силой сжались в замок за спиной. 

— Довольно! — приказал Евдоким. — Портите товар. Возьму обоих, пускай. За побои половину цены снимете. Ясно? 

Бандиты синхронно кивнули, но все же Вальке прилетел очередной ощутимый пинок под ребра. Дыхание перехватило, он согнулся; Гриша оказался рядом, поймал, пуще прежнего прижал к себе. Сердце под курткой билось живо, быстро-быстро — загнанно.

— З-зачем мы вам? — прозвучал над Валькиным ухом, возможно, главный отныне вопрос, на который до этого не решался никто.

Евдоким только вздохнул и приказал грузить товар.