Картина

Я очень люблю эту картину. Она висит у нас на кухне в том месте, где у других людей висел бы телевизор. Мне нравится подмечать в ней новые детали и любоваться старыми. Улавливать какие-то отголоски собственных шевелений души и впечатлений в тех впечатлениях, что художник оставил на холсте.

На картине – осень. Тыквы, кабачки и патиссоны лежат на деревянной скамейке. Белая скатерть готова вот-вот отправиться в поднебесный полет с очередным порывом октябрьского ветра. Но уражай выдался внушительный, надежно придавил он своей тяжестью несостоявшуюся путешественницу скатерть к старым доскам скамейки. За скамейкой видна пашня и полоска леса, отделяющего один участок от другого. Чуть поодаль, за полями, поблескивает солнечной сталью извилистая речушка. Небо – смесь прозрачной синевы, света и разорванных ветром темнеющих пушащихся туч. Кажется, что сыроватая свежесть осеннего воздуха, смешиваясь с запахом подмерзающей пашни и палых листьев обволакивает зрителя, цепко хватает его, как маленького человечка-наблюдателя на гугл-картах, и бросает прямо в этот самый нарисованный октябрьский день. 

Есть в картине какой-то семейный покой. Умиротворенность сельской простоты. Впереди суровая зима, позади – нелегкий труд сбора урожая. А в эту самую минуту – удовлетворение, спокойствие. Минута счастливой тишины в душе.

Наверное, что-то подобное испытала и моя сестра, когда впервые пришла в гости и увидела эти тыквы. Она художница. И она влюбилась в эту картину с первого взгляда. Периодически нет-нет, да проскочит в разговоре: кстати, тыквы-то тебе не надоели? Мне отдай, а? Я от них просто в восторге! Эх, какие у тебя тыквы висят великолепные! Я их прям хочу-хочу-хочу!

Квартира – наследство мужа. Картину мы нашли в одной из захламленных комнат – лежала на старой кровати, под стопками кое-как сваленных журналов и книг «Фэн-шуй для чайников», «Вяжем крючком – модные схемы 1996» и т.п. макулатуры. Отколотая рама, покрытый пылью холст. «А давай в кухне повесим! – предложила я, - Я телек никогда не захочу, а эти тыковки отлично будут смотреться!» Муж немного помолчал, с какой-то тревогой глядя на картину, но потом снова заулыбался, поднял картину на вытянутых руках: да, она очень круто будет там смотреться, неси мягкую тряпочку – от пыли вытрем, я пока молоток и гвозди поищу.

Картина не моя, я сестре всегда отказывала.

Однажды мы с мужем вернулись с шумного праздника, уложили дочку спать и уселись на кухне, на диване прямо напротив картины. «У нас, там, кажется, коньяк оставался?» Я повернулась, уже готовя негодующую тираду о вреде пьянства, но слова застыли, так и не слетев с языка: у мужа по щекам катились крупные слезы. Он неотрывно глядел на картину.

Я молча принесла коньяк, нарезала немного сыра, разломала шоколадку. Разлила кусочек солнца по стопкам. Первая – залпом, следом вторая. «Пошли покурим?»

Картину написал друг семьи. Мама мужа давно дружила с женой этого художника. Гости, посиделки, прогулки – мой муж и его брат, будучи мелкими пацанами, гуляли во дворе вместе с дочками художника, пока взрослые были увлечены своими взрослыми беседами. Мужу особенно ярко запомнилось, как весело было качать на качелях младшую девчонку – она визжала от восторга и кричала, что вот прямо сейчас взлетит. А старшая хохотала и подгоняла: давай уже, слезай, я тоже хочу, я следующая!

В октябре одного из тех добрых лет дружбы и была написана картина.

А потом у художника случилась беда: прямо во дворе их многоэтажки какой-то нерасторопный водитель не заметил маленькую девочку, бежавшую с прогулки домой. Скорость была небольшая, но даже такой скорости оказалось достаточно для того, чтобы нелепо маленькая крышка гроба вызывала непередаваемую боль и тоску у всех, кто видел ее на лестничной площадке.

А через несколько лет вторая его дочь, начинающий художник (на гордость отцу), но и строптивый подросток (как почти каждый из нас в 14), поругалась с родителями и отправилась на встречу с друзьями на полузаброшенный стадион неподалеку от дома. Друзей там не оказалось. Только выродок, оставивший ее истерзанное тело лежать в кустах.

«Ты понимаешь, я слышу, как они хохочут на качелях! Я смотрю на эти чертовы тыквы и слышу их смех, но это же смех мертвецов! Давай и правда отдадим картину. Твоя сестра видит только тыквы и октябрьский день в деревне, день, когда все еще было хорошо».

Мы не смогли отдать картину. Тыквы не стали хуже. Октябрьский день не стал менее выразительным. Я теперь тоже знала правду. Но ведь когда художник писал картину – он был счастлив. И все было хорошо. И две маленькие девчонки хохотали во весь голос – выше, толкай выше! Я сейчас улечу! Их смех теперь слышу и я – он звенит в октябрьском небе, летит вместе с ветром, пытающимся унести скатерть, отзывается эхом в посадке, парит над поворотами речки и взмывает ввысь. 

По телевизору этого не покажут.

Автор: CrazyDiamond