Карнавал бесчестия

ㅤВ глубине души Дань Фэн наглейшим образом провёл параллель между Инсином и самим дьяволом. Из смертных никого более свободолюбивого, отданного лишь тому, что доставляет удовольствие, и способного играть на чужих слабостях, не осознавая того в полной мере, он не встречал. Забавным стало то, что лучших, чем Инсин, существ находилось достаточно. Хочешь поиграть – выбирай любого. Но почему-то интерес вызывает именно этот нечистый душой и телом кузнец. Его руки по плечи в крови боринсийцев, внутренний мир скрывает одну только боль – тёмная и давящая энергия, которая тянет к себе дракона.

Приспешник кары, охраняющий врата в преисподнюю, пал перед смертным. Смех да и только. Однако никто, кроме Дань Фэна не мог бы объяснить причину подобного поведения: неотступного следования за Инсином, желания залезть в скрытые от других уголки разума.

Когда Инсин почти попадает к нему в лапы, он делает всё, чтобы вернуть его душу назад. Не из внезапно забившихся в конвульсиях добрых побуждений. Хотелось проверить, как скоро то прекрасное, которое отчётливо видит дракон, угаснет. Или перерастёт в ненависть. Теперь он охраняет чужую жизнь настолько усердно, что складывается ощущение, будто собственная его не волнует (волноваться за жизнь, когда она гарантировано не имеет конца – помилуйте). Однако он не совсем понимает – или не понимает вовсе, – непрошенная одержимость может превратить вечность в котёл похуже тех, которые горят за дверьми в ад.

Решение не заставляет себя ждать: раз сам идёт на дно, отрекается от служения настоящей тьме, лишает себя единственного, чем может заниматься после смерти Инсина, то и кузнец пойдёт с ним. На этот счёт чужого мнения спрашивать не приходится, Дань Фэн клянётся всем, что имеет, забрать человека с собой, хотя изредка мечется между: «дать ему умереть» и «обречь его на бессмертие, а себя на перерождение, чтобы иметь возможность отдаться спокойствию вечности».

— Сегодня ты особенно напорист, – кузнец пытается уклониться от очередного поцелуя. Получается слабо: в крепких, удушающих объятьях места для маневра почти нет. – К чему всё это?

Инсин редко проявляет восхищение, радость, когда Дань Фэн по своему желанию касается его, но и никогда не бывает по-настоящему против. Это раздражает.

— Ни к чему. – Отступает, возвращая возможность нормально, полной грудью дышать – ещё чего, он не умрёт раньше положенного, как бы проблеск жажды прямо сейчас пробраться когтями к самому сердцу, лёгким – тем выразить недовольство – не был силён. – Ты бы хотел жить вечно? – Мастерски переводит тему, не позволяя краткому желанию завладеть собой полностью.

— Нет. Будь у меня возможность продлить свой век, я бы ни за что не согласился. Жить, зная, что никто не будет рядом, видеть слишком много изменений – не для меня. – Ложь. Ему не необходимо иметь близких людей, каким бы странным это не оказывалось для социального существа.

— А если бы у тебя был тот, кто останется рядом, – большой палец ложится на губы Инсина – просьба выдержать паузу. – Или если бы ты мог замереть в определённом временном отрезке?

— Так же, нет.

Ухмылка, обнажающая клыки – как же ответ ироничен. Зная свои возможности, Дань Фэн каждой клеточкой тела был уверен: всё ещё можно изменить.

— Ты жесток.

Инсин, и правда, жесток: прекрасно осознаёт природу интереса Дань Фэна, его происхождение, желания и время от времени потакает им, оставляя дракона рядом, но не давая надежд на полное исполнение какой-либо идеи. Ему нравится заставлять гордого бессмертного гнаться за чувствами, подходить к грани.

Что будет, если пересечь?

— Ты время от времени зовёшь меня дьяволом. Кое-где ему делают жертвоприношения. Что бы ты отдал мне?

— Скоро узнаешь.

Находиться рядом с древним алтарём тяжело для смертного и приятно для нечисти. Ещё бы нет: если вглядеться в сколы, шрамы на даже с расстояния отдающем холодом мраморе, можно увидеть – почти каждая жертва не хотела своей участи, сопротивлялась. Где-то есть царапинки от доспехов, где-то – грубые сколы от оружия.

Вот только у Инсина данное зрелище вызывает неподдельный интерес:

— Похоже на сконцентрированное в одном камне поле битвы. Мне нравится это место.

Пройдя пару шагов, он садится на узкий по ширине трон, возвышающийся над жертвенником – секунду камень вместе с морозом посылает мурашки по спине, пока, будто живой, не перенимает температуру тела.

— Точно дьявол. Здесь последователи – те, что из людей, – возносят жертвы в Его честь. – Окинул взглядом вальяжно сидевшего кузнеца. – И ты занял чужое место.

В ответ: усмешка – весело. Как и ожидалось Дань Фэном, Инсин согласился с временной ролью, и, более того, оказался доволен ей.

Толстые стволы деревьев, что закрывают запретное для многих место, казалось, покачиваются от слабых порывов ветра, словно удивляются дерзости человека, посмевшего покуситься на уже отданную в вечное пламя душу.

Кратким рывком, будто кто бросил, Дань Фэн опускается на колени, стукаясь лбом об угол мраморного сидения. Шипит, высказывая неприязнь к ощущениям, но склоняется ниже, припадает губами к грязным мыскам обуви.

Унизительно.

Он сам на это пошёл.

Ведёт дорожку смащанных поцелуев к коленям, обвивает скрещенные голени руками – так, словно не желает больше отпускать. Дань Фэн смотрит в сиреневые глаза, наслаждается огоньком, просвечиваюшим за внешним холодом, движениями тонких пальцев, аккуратно гладящих кончики рогов, которые теперь нет смысла скрывать.

Инсину вовсе не противно касаться того, кто должен с головой затянуть его в омут грехов, знает: Дань Фэн давно утонул там, не пожелает ему – как объекту симпатии – тоже пойти на дно, что бы сам дракон ни выдумывал. Ему нравится смотреть, как тот, кто изначально предстал целеустремлённым, высокомерным снимает маску, ставшую кожей и плотью, открывая изломанный одиночеством и окружившими тяготами мира костяк.

Будто жалко становится.

Притом, жалость – чувство, усердно, чуть ли не с отвращением, отвергаемое обоими. Так же, как и излишняя привязанность. Иронично: смешали симпатию с ними, теперь платят.

Не разрывая зрительного и тактильного контактов, дракон вынимает из чужого длинного сапога серебрянный кинжал. Такие обычно покупают, чтобы отбиваться от мерзостей, посмевших подобраться слишком близко.

Абсурдно. Достаточно сильный демон не станет церемониться и сразу вырвет душу своей жертвы. Металлическая зубочистка тут ничем не поможет.

С нажимом проходится ладонью по лезвию: реакция тела на повреждение не заставляет себя ждать, кровь тремя тонкими струйками стекает по фалангам, капает на сухие листья, служащие здесь ковром. Поднимаясь на ноги, Дань Фэн касается грязными пальцами лица Инсина – дабы позлить, раззадорить. Кузнец хватает запястье, как зачарованный, рассматривает разводы, слизывает каплю, норовившую упасть на комзол.

В глазах нечисти картина, представшая взору, выглядит красиво, завораживающе; заставляет улыбнуться. Однако он вырывает свою руку, проходится по волосам на чужой макушке, оставляя пока что алый след, который вскоре станет тёмно-коричневой корочкой. В обоих случаях, резкий контраст с пепельными прядями.

Вглядывается: от эмоций, проявляющихся секундами ранее, не осталось и следа. Лишь обычное расслабленно-надменное выражение. Тот, кому Дань Фэн отдал душу, смотрит на каждого, без исключения, так же. Поразительное сходство. Или это только кажется.

Отходит назад, делая еще один более глубокий надрез поверх старого. Морщится от неприятного покалывания.

Были раны и похуже, данная ничего не значит. Но почему так хочется быть искренним в своих ощущениях, высказать некоторое недовольство?

Опускается на колени, ладонью рисует круг, центром которого становится его тело. Когда пыль, земля, осевшие на алтаре, забиваются под кожу, слегка вздрагивает. Думает запустить когти внутрь, выдрать все до последней пылинки. Сдерживается: кузнец увидит нечто гораздо лучшее, чем проявление отвращения.

— Ты медлишь. Это скучно. – Инсин опускает руку на подлокотник, опирается на согнутую кисть головой.

— Нам некуда спешить. Поверь, я ещё успею тебя развлечь.

— Обещание не избавляет меня от ощущений. Но забавляет твоя потребность угодить.

Он был из тех людей, которым нужно было нечто, что отвлечёт от скуки, разъедающей кости. По-другому назвать нельзя, это чувство сопровождало кузнеца на протяжении всего времени, которое он себя помнил. Толкало на непростительные и неискупимые ничем поступки, за которые он не ощущал – возможно, по той причине, что не мог, – раскаяния. Мешалось с раздражением, с которым справиться сложнее, чем создать вечную энергию.

Притом, Дань Фэн упрямо не замечает ничего из этого. «Мне скучно» звучит для него сигналом, который нельзя игнорировать, – «заинтересуй во что бы то ни стало». Желание выделиться, встать на первое место, дабы потешить шаткое самолюбие черезчур сильнó, чтобы просто отступить.

Быстро, почти судорожно вычерчивает и проверяет символы в круге. Ошибка будет стоить не только уязвленного достоинства, но и жизни Инсина – ничего из этого он позволить не может.

Не хочет.

Выдыхает, пытается вернуть привычные спокойствие, хладнокровие. Мысли в голове мешаются в противоречивую кучу, которая, как ни странно, замыливает взгляд не слабее слёз.

Шепотом произносит текст "молитвы", выдуманной слепыми последователями. Голоса почти не слышно – до кузнеца долетают отрывки фраз, не цельные предложения. Ничего сверхъестестаенного не происходит, оба понимают: это часть представления, она не имеет смысла. Опустить её не могут – полную картину смотреть лучше, чем вычленять бессмысленные отрывки. И Дань Фэна отчасти успокаивают мантры о "свободе и безграничном веселье" – то, что нужно перед тем, как он снова берёт кинжал. Проводит им вдоль собственной грудной клетки, мысленно собирая печати для передачи тех ошмётков души, которые ещё остались при нём.

Больно, до онемения. Сжимает конечности жгучей судорогой.

Дышать тяжело: хрипит, захлёбывается в сгустках крови.

Стараясь не обращать внимания на неудобства, дракон пролезает рукой между рёбер, нащупывает аритмично бьющееся сердце. Люди отдают сердца жертв, думая, что это нужно Ему. Своеобразная клятва преданности, данная на, преимущественно, себе подобных. С нечистью несколько иная ситуация: те, кто занимает высокие должности в иерархии преисподней, могут пользоваться собой как хотят, нагло растрачивать все полученные ресурсы. Каждый пожизненно – вечно – платит за своё существование. К чему заботиться о сохранности того, что существует бесконечно, что изначально сломано?

Пару секунд Дань Фэн смотрит, как насыщенный в своём цвете багровый поток льётся по локтю, кляксами опадает на традиционное одеяние и плоскость жертвенника. Медленно, стараясь не повредить, тянет орган от себя, почти аккуратно разрывает систему сосудов.

Лишь бы было красиво.

Плевать, что до одури, почти отключки или рвоты больно.

Кузнец встает со своего места. Остаётся незаметным для дракона, пока не оказывается рядом: резким двидением дёргает Дань Фэна за руку, заканчивая дело.

— Признаю, мне пришлось по вкусу твоё представление. Но каков его смысл?

Свернувшись в комок у ног Инсина, он не отвечает: не может. Хотя бы пару минут нужно отдохнуть, восстановиться. Иначе, кроме багрового, мрамор украсится еще и обедом (при условии, что Дань Фэну не нужна привычная всем еда и он с презрением её отвергает).

— Пожиратель Луны... сколько тебя знаю, ты всегда раздражал. И выглядел глупым. Я не понимаю большинство твоих действий – они и логичны, и иррациональны одновременно. Но иногда с тобой весело. Сейчас ты... бесполезен. Пока ты занимался своей "работой" – никакие врата в преисподнюю ты не охраняешь, всего-то завлекаешь к ним, – я изучал твою историю. Сколько раз ты похожим образом следовал за смертными, отдавал "своё сердце" и сжирал чужие души? – Улыбка пропитанная деланным сочувствием сквозит издёвкой. – Не недооценивай людей.

Он кладёт всё ещё бьющийся орган рядом с чужой головой – сердце тут же рассыпается в кучку пепла. Дань Фэн поворачивается на спину, с любопытством наблюдая за наглым – поистине наглым! – человеком. Дыра в груди мозолит взгляд, тем не менее особых неудобств ни одному, ни другому не доставляет. Спектакль окончен, продолжать притворяться бестолку – каждая маска разорвана в клочья.

— И всё же, ты достаточно развлёк меня. Даже больше: в какой-то момент я был уверен, что могу быть влюблён в тебя – жаль, только, что показалось.

— Да, жаль. Я был бы рад, если бы ты согласился отдать свои душу и тело в обмен на бессмертие и "великую любовь". – Говорить тяжело, потому хрипит, слегка глотает буквы.

В ответ, Инсин тихо, коротко смеётся: после, махнув рукой уходит прочь, оставляя Дань Фэна залечивать раны и искать новую жертву. Они всласть повеселились.

Больше им нечего искать рядом друг с другом.