Карманный человек
Галамай К. М.Сначала о честности: я борюсь с этим желанием не то чтобы часто, но каждый раз всерьёз. Оно приходит не как каприз, а как тихая, почти физическая тяга. Встречаешь человека, рядом с которым мир становится чуть разборчивее, шум отступает, мысли выстраиваются, и ловишь себя на простой, детской, совершенно беззащитной мысли: пусть он всегда будет здесь. Не уходит вечером, не уезжает, не растворяется в своих делах и своих людях, а просто остаётся, как лампа, которую оставляют включённой.
Я назвал бы это не жадностью, а скорее голодом по опоре. Хотя слово «завладеть» в нём тоже есть, и пугаться его бессмысленно. Лучше разглядеть.
Когда человек кажется идеальным, а иногда и правда им является, происходит странная вещь: хочется не только быть рядом, но и обезопасить это. Страх потери прорастает сквозь восхищение незаметно, как корень сквозь асфальт. Сначала просто радуешься встрече. Потом начинаешь считать, сколько осталось до следующей. Потом ловишь укол ревности к его работе, к его друзьям, к времени, которое он проводит без тебя. Ты ведь не злодей, ты не хочешь ему зла. Ты хочешь, чтобы хорошее не кончалось. И только позже понимаешь, что хорошее, которое охраняют, перестаёт быть тем, что ты охранял.
Есть образ, который меня преследует. Идёшь вдоль моря и подбираешь гальку. Мокрая, она потрясающая: глубокого цвета, с прожилками, и свет играет на ней, как на воде. Кладёшь в карман, радуясь находке. Вечером достаёшь, а она серая и тусклая, просто камень. Вся красота была в воде, в волне, в моменте, в том, что она принадлежала морю. Забрав её, я забрал вещь, но потерял то, ради чего её поднимал.
Человек, посаженный в карман, будет вести себя так же. Не потому, что он плохой, а потому, что то, что делало его идеальным, было неотделимо от его свободы. Его смех возникал оттого, что он шёл своей дорогой и по дороге заглянул ко мне. Его внимание ценно тем, что он мог бы отдать его кому угодно, а отдаёт мне. Лишённый возможности уйти, он лишился бы и возможности остаться, потому что остаться по-настоящему можно только там, откуда можно уйти.
И всё же я не хочу сводить это к красивой мудрости, которую так легко произнести и так трудно прожить. Желание обладать не лживо. Оно просто неточно выражает то, что за ним стоит.
Если вслушаться, за словами «хочу, чтобы он всегда был рядом» слышится другое: «мне с ним хорошо так, как редко бывает». Это благодарность, не нашедшая подходящей формы. Это признание, что рядом с этим человеком я лучше, тише, живее, чем без него. А дальше включается привычный человеческий рефлекс: то, что ценно, надо удержать. С вещами он работает безотказно. С людьми даёт сбой, потому что человек не вещь, а событие, а события нельзя положить в карман, их можно только пережить.
Мне кажется, настоящая работа здесь внутренняя и очень скромная. Нужно научиться различать две вещи, которые изнутри ощущаются почти одинаково: желание быть рядом и желание иметь. Первое обращено к человеку, второе к собственной тревоге. Первое говорит: «мне хорошо с тобой». Второе: «мне страшно без тебя». И уже по тому, какое из них громче, можно понять, кого я на самом деле люблю в этот момент, его или своё спокойствие.
Есть ещё одна тонкость, о которой стоит сказать. Идеальность, которую мы видим в другом, редко бывает целиком его. Мы кладём на человека часть своих надежд, лучший свет, который у нас был припасён, и потом восхищаемся тем, как красиво он освещён. Он действительно хорош, не спорю. Но рядом с ним мы видим ещё и отблеск того, каким хотели бы видеть мир. Хочется заполучить человека, а на самом деле хочется заполучить этот отблеск. Но он не живёт в человеке. Он живёт между нами, в той самой точке, где два взгляда встречаются.
А такую точку нельзя присвоить. Её можно только беречь, как берегут огонь: не сжимая в кулаке, а подкладывая дров и закрывая от ветра.
Поэтому, когда накатывает это желание, я стараюсь сделать немного, но честно. Сначала признаю его. Без стыда, потому что стыдиться тут нечего: это слишком человеческое чувство, оно просто следствие того, что мне встретилось что-то настоящее. Потом спрашиваю себя, чего я боюсь. Почти всегда страх оказывается конкретным и вполне поправимым: что меня забудут, что меня заменят, что я окажусь лишним. Это тоже достойно разговора, но разговора со мной, а не с тем, кого я хотел бы спрятать в карман.
А потом делаю то, что кажется нелогичным: разжимаю ладонь. Не бросаю, не отстраняюсь, не изображаю безразличие, а просто перестаю сжимать. И неожиданно оказывается, что рядом остаётся больше, чем было в сжатом кулаке. Человек, которого не держат, часто возвращается сам, и возвращается тем, кого вы и хотели видеть, а не тем, кто был бы вынут из кармана вечером, сухим и серым.
Я думаю, самое трудное в любви, в дружбе, в любой глубокой привязанности вот это: любить так, чтобы в любви оставалось место для чужой жизни. Хотеть человека и при этом желать ему целого мира, в котором я лишь одна из дорог. Это требует особого мужества, потому что обладание успокаивает, а свобода тревожит. Но только в свободе можно получить то, что нельзя получить иначе: выбор, повторяющийся каждый день.
Идеальный человек не нужен мне в кармане. Он нужен мне там, где он есть: в своей жизни, в своих сомнениях, в своём морском прибое, откуда он каждый раз выходит ко мне блестящим. Я могу стоять на берегу и радоваться тому, что волна иногда приносит его ближе. И, возможно, это и есть самая зрелая форма желания: не удержать, а быть тем берегом, к которому хочется возвращаться.