Кардиограмма человечества

Вчерашнее затмение на несколько часов превратилось почти в глобальный кампейн космоса, одну из самых сильных его рекламных акций, похлеще недавнего полёта вокруг Луны. И сильнее тем, что на этот раз не человек что-то запустил, а сама природа вселенной дала повод. Это напомнило, насколько мало мы пока осознаём и развиваем собственную связь с космосом и уникальность момента, в котором оказались. Как раз во время затмения я размышлял о том, что в итоге назвал «кардиограммой человечества», а кадр испанского скейтбордиста Дэнни Леона, взлетающего по тонкой кромке Солнца, перекрытого Луной, неожиданно идеально визуализировал эту метафору.

Чтобы понять этот момент, надо отойти очень далеко. Не в соседний квартал и не в прошлый век, а на два с половиной миллиона лет назад.

Именно тогда, примерно 2,5–2,8 млн лет назад, появляется род Homo. Сам Homo sapiens гораздо моложе, ему около 300 тысяч лет. И почти всю эту историю человек существовал во множественном числе. Рядом или поочерёдно жили Homo habilis, Homo erectus, гейдельбергский человек, неандертальцы, денисовцы, «хоббиты» с острова Флорес и другие формы. Это был не путь к нам, а ветвистый куст внутривидового разнообразия: классификация спорна, и часть «видов» вполне может оказаться лишь популяциями друг друга. Еще 50 тысяч лет назад на Земле одновременно жило несколько человеческих линий, и это было нормальным, а не исключительным состоянием нашего рода.

А потом из всего разнообразия остается один вид. Не потому что «истребил» остальных, а скорее в силу множества причин сразу: климата, миграций, смешения и конкуренции. Часть неандертальского и денисовского наследия и сейчас живёт в нашем геноме, так что другие линии не столько исчезли, сколько растворились в нас. Вот парадокс, с которого всё начинается: разнообразие человеческих видов схлопывается почти до нуля, а численность единственного оставшегося растёт так, как не рос никто до него.

Динамика невероятная:

300 000 лет назад – вероятно, десятки или сотни тысяч особей

50 000 лет назад – порядок величины около миллиона

10 000 до н. э. – примерно 4–5 млн

500 до н. э. – около 100 млн

1 год н. э. – порядка 200–300 млн

1500 год – около полумиллиарда

1800 год – 1 млрд

1900 год – 1,6 млрд

1950 год – 2,5 млрд

2000 год – 6 млрд

2026 год – около 8,3 млрд

По прогнозу ООН, пик около 10,3 млрд придётся на середину 2080-х (но кажется и этот прогноз уже отстает), а затем население мира может начать медленно снижаться. 

Откуда такой разгон именно у нас? Похоже, наши сильные стороны выросли из наших же слабостей. Человек рождается странно беспомощным и сильно недоношенным по меркам других приматов: детёныш годами зависит от взрослых. Эта беспомощность сделала обязательной плотную социальность и постоянный канал передачи знаний от старших к младшим. Долгое детство и игра превратились во встроенный усилитель мышления, а ум постепенно стал тем, что ценят и выбирают, в том числе в партнёре. Так недостаток обернулся главным преимуществом: не самые быстрые и не самые сильные, мы взяли навыками социальной связности, обучением и накоплением знаний.

Теперь представьте эту линию, глядя на затмение и взмывающий по солнечной кромке скейт: почти вся история sapiens идёт ровно, почти горизонтально, и лишь в самом конце резко взмывает вверх. Долгая ровная линия и один огромный пик. Это и есть кардиограмма человечества.

Весь вопрос в том, что это за пик и что бывает после него. А чтобы ответить, надо смотреть не только на то, сколько нас, но и на то, где мы живем.

Почти всю свою историю человек приспосабливался к готовой природной среде: саванны, леса, речные долины, побережья, степи, горы. А несколько тысяч лет назад произошел тихий, но принципиальный переворот: человек перестал только приспосабливаться к среде и начал ее производить. Стоянка, поселение, земледельческий ландшафт, город, деревня, мегалополис, гигаполис. habitat → habitation → settlement → city → urbanization.

И город это не просто архитектура жилищ. Строить их умеют многие: у птиц гнезда, у бобров плотины с хаткой, а у суперорганизмов и вовсе коллективные жилища. Пчёлы возводят ульи, муравьи роют целые подземные города: в крупнейших муравейниках живут по 10–15 млн особей, сопоставимое с крупным человеческим мегаполисом (об этом я уже упоминал в посте 78). Но всё это инстинкт, из раза в раз повторяющий одну и ту же форму, быть может с небольшой эволюцией. Человеческий город устроен иначе: это социальная технология. Способ собрать в общество вид, который в природе почти не держится группами крупнее семьи: высшие приматы живут маленькими родственными группами и большого общества не образуют. Город, письменность и язык, а рядом с ними закон, гражданство и общий миф, впервые позволили связывать тысячи и миллионы незнакомых друг с другом людей. Еще Аристотель называл человека «политическим животным»: вне общего устройства тот оставался либо зверем, либо богом.

И лишь поверх этой социальной функции город стал машиной концентрации людей, знаний и ресурсов. Но взрыв численности он вызвал не в одиночку, за ним стоит целая система: земледелие дало избыток пищи, поселения позволили накапливать запасы, города усилили разделение труда, торговые сети умножили обмен, санитария снизила смертность, наука и медицина продлили, а иногда и подарили жизнь, индустрии подняли производительность, а энергия ископаемого топлива позволила кормить и держать вместе огромные массы людей. Город не столько причина взрыва, сколько главное пространство, внутри которого он вообще стал возможен.

И тут самая сильная цифра. Примерно половина человечества уже живет в крупных городах (по строгой методике ООН около 45%, по более широкой около 55%, с прогнозом до 68% к 2050 году), но все города мира занимают не больше 1–2% суши. Миллиарды людей на паре процентов земли.

Но у этой точки гигантская тень. Около 10% суши покрыто льдами, заметную часть занимают пустыни и бесплодные земли, а из пригодной для жизни суши почти половина уже отдана сельскому хозяйству. За каждым городом стоят поля, пастбища, водохранилища, шахты, электростанции, дороги и порты на тысячи километров вокруг. Город это крошечное тело с огромным территориальным метаболизмом: маленькая точка и огромная невидимая тень.

Обычно спрашивают: как вместить в города ещё больше людей? Попробуем перевернуть вопрос: обязан ли следующий шаг вообще означать большую концентрацию? Из этого не следует наивное «город плох, природа хороша». Следует другой вопрос: какой habitat подходит человеку следующего этапа? Ведь впервые технологии позволяют отделить преимущества города от скученности. Связь, работа, образование, медицина и сообщества больше не обязаны совпадать в одной географической точке. И тогда важен уже не размер: даже небольшое поселение может воспроизводить все городские процессы. Такие примеры есть, и их тысячи. Они уже дают миру больше созидательных идей, чем компрессия мегаполисов.

Это один из смыслов деурбанизации, а заодно и интеллектуального и физического долгожительства. Не бегство из города и не возврат в деревню, а следующая диверсификация человеческих habitats: компактные, высокотехнологичные поселения внутри природного ландшафта, не превращающие его целиком в город. Сюда же ложится идея long stay: жить в таком месте сезонно или, в идеале, с интервалом в 2–3 месяца, кому как удобно, сочетая плотность связей и восстановливающую близость к природе. Среда, в которой меньше хронического стресса, больше движения и живого сообщества, работает не только на настроение, но и на то самое долголетие.

Важно не впасть и в обратную иллюзию, будто свободной земли сколько угодно. Значительная часть пригодной суши уже преобразована человеком, и лишь около 49% ещё можно отнести к природным местообитаниям, причем распределены они крайне неравномерно. Поэтому «просто расселить города по природе» это ловушка: так мы лишь воспроизведем разрастание пригородов и уничтожим ту самую природу, которой почти нет в городах.

Настоящий вопрос тоньше, это переход от простой оппозиции CITY / NATURE к более сложной системе: CITY / NETWORK / COMMUNITY / NATURE.

И это не первая такая попытка. Ещё около 125 лет назад Эбенизер Говард сформулировал идею города-сада: сеть небольших поселений, соединяющих плюсы города и деревни, повлиявшую в том числе на мастер-планы сотен городов. А Британия, самая урбанизированная страна начала XX века, за межвоенные десятилетия вывела миллионы людей в пригороды и на время стала едва ли не самой деурбанизированной страной. Так что деурбанизация не футурология, а процесс с длинной историей, к которому технологии только сейчас подтягивают по-настоящему рабочие инструменты.

Тем более что и сама линия населения перестала быть одинаковой по планете. По данным ООН, больше четверти человечества (около 28%) уже живёт в странах, где численность прошла свой пик: Европа и Восточная Азия стареют и сокращаются, а основной будущий рост, и демографический, и городской, смещается в Африку и Южную Азию. Человечество одновременно проживает две противоположные реальности, депопуляцию одних территорий и взрывной рост других, и «будущее города» больше нельзя обсуждать как одну глобальную модель.

Если подняться ещё выше, у нашего вида вырисовываются две пространственные стратегии. Первая: продолжать перераспределять ограниченное пространство одной планеты, уплотнять, конкурировать за ресурсы, разрушать одни habitats и строить другие. Здесь важно не соскользнуть в грубость: войны это не «естественный механизм сокращения популяции», такой вывод биологически и исторически неверен. Точнее иначе: если система не умеет создавать новые формы сосуществования, нарастают конкуренция за ресурсы, миграционное давление, политические конфликты и риск разрушения уже созданного потенциала для развития и планетарной безопасности.

Вторая стратегия: расширить саму границу habitat. И вот тут масштаб становится космическим. Расселение по «загороду» планеты это лишь одна из осей, вдоль которой человек расширяет свой habitat; вторая направлена наружу, за пределы Земли. Пещера, стоянка, деревня, город, планета: следующая единица обживания теоретически уже вне Земли.

Но реальность отрезвляет. На Луну человек сел в 1969-м, ушёл с неё в 1972-м, а потом полвека космического затишья. Лишь в апреле 2026-го случилась миссия Artemis II, когда люди впервые за полвека снова сделали облет вокруг Луны и установили новый рекорд удаления человека от Земли, около 407 тысяч километров. Но ни на одном другом небесном теле человек так и не жил, и наш реальный habitat всё ещё ограничен одной планетой. Показательно и то, что первые постоянные внеземные жилища, скорее всего, построят и обживут сначала не люди, а машины и роботы, которым не нужны кислород, тепло, сон и защита от радиации. Красивая инверсия: инструменты, к созданию которых человек шел миллионы лет, чтобы расширять свой habitat, возможно, первыми и шагнут в следующий. Не будем превращать это в фантастику, оставим как горизонт.

И всё же главный вопрос ближайших десятилетий, наверное, не на Марсе. Прежде чем строить базы и поселения на других планетах, человеку придется заново научиться строить их на собственной, не выбирая только между мегаполисом и дикой природой, а создавая промежуточную ткань между ними: малые поселения, распределённые сообщества, удалённую работу, локальную энергетику, автономную инфраструктуру, регенеративное сельское хозяйство, роботизацию и новые более чистые транспортные системы. Технологии, которые когда-то заставляли человека сбиваться в плотные точки, потенциально начинают позволять ему рассредотачиваться, не теряя связности.

И короткий итог, не в виде прогноза, а в виде вопроса. Несколько миллионов лет эволюция человека была историей приспособления к habitat. Последние десять тысяч лет стали историей создания собственного habitat – городов. Последние двести лет превратили их в гигантскую машину концентрации. Сегодня внутри этой машины живут миллиарды представителей единственного оставшегося вида рода Homo. И теперь перед ним встаёт вопрос: продолжать ли бесконечно уплотнять созданный нами habitat или снова научиться расширять пространство человеческой жизни, сначала по Земле, а когда-нибудь и за её пределами? Может быть, следующая глава истории sapiens будет определяться уже не только тем, сколько нас, но и тем, где мы научимся жить и как, с каким качеством среды и какие от этого производные инновации мы сможем создать. Человечество уже по-своему экспериментирует в климатических экстримах, будь то города и фермерские поселения в пустынях, Арктика и жизнь в вечной мерзлоте.

Эволюция человека всегда была эволюцией его habitat. Город стал самым мощным из них, позволив невероятно сгустить в одной точке людей, знания и ресурсы. Но те же технологии, что довели концентрацию до предела, впервые дают шанс отделить связность от скученности и открыть эпоху разнообразия человеческих habitats. И тогда деурбанизацию стоит понимать не как движение «из города», а как гораздо более длинный процесс: переход от одного господствующего habitat к его новому многообразию и умению строить еще более устойчивые сообщества.

DEURBANIZE подписаться #deurbanize_diary #deurbanize_manifesto