Капкан по имени Фанни

Подследственная сидела. Чекисты стояли. Подследственная была в допросной – расселась на стуле как в гостях у подружки и глядела на своих пленителей через слуховое окошко на двери.

– Это не она, – тупо повторил товарищ Гиль. – Стрелял мужчина. Я видел.

– Чё ты там видел, ссыкун? – вызверился на него товарищ Мальков, и Гиль со стоном закрыл лицо руками.

Гилю было чего стыдиться – он, обязанный обеспечить охрану Владимира Ильича, наделенный такой почетной ролью, когда началась стрельба впал в панику и, вместо того, чтобы помочь Ленину, струсил и предпочел спрятаться за машиной. В результате Ильича спасли рабочие с завода Михельсона, где все и случилось. Даже стрелка арестовали они. Гиль уже лишился человеческого достоинства, а теперь медленно прощался с местом в ВЧК, а возможно и с жизнью.

В Ленина выстрелили шесть раз. Попали – дважды. Будет ли Ленин жить – вопрос, подвешенный в воздухе.

– Думаю, она, – подал голос товарищ Дьяконов, изучавший протокол допроса. Все остальные вопросительно посмотрели на него. – Будь там кто-то посерьезнее подслеповатой жидовки, перестреляли бы вас всех как котят.

Петерс тем временем барабанил пальцами по вискам, периодически вцепляясь себе в кудри. Он здесь самый старший по званию. Он – глава следствия. Учитывая, что Дзержинский сейчас в Петрограде, а они все в Москве, он вообще временно исполняющий обязанности главы ВЧК. И у него не было не единой идеи. Каплан либо безумна, либо больна, либо часть чьего-то кошмарного плана. Скорее всего – и то, и другое, и третье.

Сама сдалась перепуганным рабочим. Сама объявила себя убийцей Ленина. Отдала трясущемуся Гилю револьвер и очки. Позволила заковать себя в наручники и конвоировать сюда. Как будто сама хотела этого. Сошла с ума и намеренно пошла на смерть? Покрывала реального преступника? Действительно хотела оказаться здесь и взорвать их всей компанией к песьей матери?

Петерс содрогнулся. Уж точно не последнее. Прошло уже девятнадцать дней с момента покушения, но с мертвой точки не сдвинулось ничего. Они остались при допросной втроем. Юровский и Курский, сначала приставленные к следствию как опытные товарищи, уже сбежали в неизвестном направлении. Точнее, Юровский уехал домой, а Курский пошел в наркомат юстиции и не вернулся. Александров, мелочь пузатая, приставленный охранять подследственную, уже чуть не плакал – не ждал девятнадцати дней работы без продыху.

Петерс никого не осуждал. Он и сам был готов завыть на одной ноте и побежать отсюда прямо обратно в родную деревню под Либавой. Будь проклят тот день, когда ему пришло в голову стать революционером!

Сначала Каплан обыскивали. Товарищи Легонькая и Удотова проверили все – даже волосы ей перечесали и снова заплели в косу. Потом допрашивал Курский. Потом все остальные пошли устраивать следственный эксперимент, нарядив Юровского в куртку Ленина, а он, Яков Петерс все это время допрашивал и допрашивал несостоявшуюся убийцу.

И, похоже, это не ее заперли с ним, а его – с ней.

Она болтала с замглавы ВЧК как с подружкой, путала его, а на все точные вопросы отвечала одним – «не скажу».

«У вас были сообщники?»

«Да»

«Кто?»

«Не скажу».

Кто дал оружие? Не скажу! Кто организовал? Не скажу! Зачем вы стреляли в Ленина? Не скажу!

Петерс ее не бил. Ударил Каплан Дьяконов, который вел протокол. Сначала ударил в лицо, разбив губы, потом потянул за тугую черную косу. После этого Петерс кое-как остановил озверевшего секретаря.

– Ты ей сочувствуешь! – кричал Дьяконов. – Влюбился в эту жидовку очкастую! Слюни подбери, тупица!

Петерс сочувствовал, правда. Но не потому, что влюбился. Он был согласен с Гилем – это не она. Конечно, Фанни Ефимовна, не была совсем уж невиновна – но здесь не убийца-одиночка, здесь работала группировка! Петерс пытался девятнадцать дней подряд вытянуть из нее хоть что-то. Угрожал расстрелом.

«Стреляй, красавец»

В один день она скормила ему всю историю своих бывших любовников, всю историю отсидок при царе и рассказала, как ее лупила на каторге Мария Спиридонова из-за кражи из эсеровского общака. И финальным аккордом – стреляй, красавец. И смотрит так. Глаза с поволокой, невидящие, губы распухли от кулаков Дьяконова, а потом злая усмешка и слезы. Петерс ошибочно посчитал слезы признаком того, что Каплан вот-вот расколется. Первым раскололся сам бравый комиссар.

Закончил допрос на сегодня, сделал отмашку Дьяконову и едва ли не бегом вылетел из допросной.

А сейчас они все снова переругались на почве неистовой Фанни Ефимовны.

Дьяконов, бешеный, злой как пес, за неимением лучшего клевал Гиля на пару с Мальковым. Петерс не спешил защищать Гиля – сам виноват. У Якова раскалывалась голова. Чертовка Каплан, бешеная баба, сводила его с ума. И в то же время, Петерс был уверен – стреляла не она. Она просто покрывает настоящего преступника, законченного мерзавца, спрятавшегося под ее юбкой от расстрела. А сама Каплан заслуживает разве что тюремного заключения. Сколько там дают за укрывательство и пособничество? Десять лет? Если все-таки расколется, скостит себе срок до семи.

Похоже, Дьяконов был прав. Петерс и вправду сочувствовал Каплан. А с чего бы ей не посочувствовать? Запудрили эти эсеры ей мозги, а потом подвели под монастырь во имя собственной трусости. И не понимает же, дура бешеная, что если выдаст их, себе же лучше сделает.

Невеселые размышления Петерса прервал товарищ Свердлов. Он наведывался к ним каждые пару часов и так наседал, требуя ускорить следствие, как будто призрак Ленина являлся ему в кошмарах. Свердлов с порога начал требовать новостей, Дьяконов пихнул в его сторону зареванного Гиля, Свердлов возмущенно заорал – цирк принял новые обороты. Петерс усиленно подергал себя за черные кудри. Боль слегка прояснила сознание, но лучше не стало.

– Товарищ Петерс! – донесся до него свердловский бас. Удивительно, откуда такой низкий голос у тощего коротышки Свердлова? – Петерс! Ты допрашиваешь ее который день! Хоть что-то новое выяснили? Она выдала сообщников?

– Нет, Яков Михайлович, – Петерс, все это время просидевший на полу, поднялся на ноги и нетвердой походкой подошел к председателю ВЦИК. – Она молчит, Яков Михайлович. Думаю… Мы думаем… Это может быть не она.

– Может быть? – Свердлов был настолько на нервах, что даже его волосы, обычно задорно торчавшие вверх, как-то обвисли. – Может быть не она? Тогда кто? Вы говорите, что убийца Владимира Ильича, – на этой ноте голос его дрогнул, и председатель ВЦИК через силу заставил себя продолжать, – где-то на свободе? И где же?

– Мы не знаем, – Петерс побледнел. Он чувствовал, что взрыв близко. Чувствовал и не ошибся.

– Дилетанты! – Свердлов был в бешенстве. – Дилетанты! Поставили командовать полицией безграмотного батрака! Да вас самих расстрелять надо! Что вы здесь делали – лясы точили? Руки в ноги, и вперед в допросную – выбей из нее сведения, пытай если надо!

Свердлова трясло. Петерс думал – от злости. Не знал он, что это Яков Михайлович в тот злополучный день уговорил Ленина поехать выступать на завод Михельсона. «Пусть знают, что мы их, контру лысую, не боимся!» За злостью Яков Свердлов прятал чувство вины и абсолютной беспомощности. Всемогущий глава ВЦИК трясся, понимая, что преступник не наказан, а Ленин умирает – по его вине.

– Яков Михайлович, – у Петерса, лишившегося ногтей в царской охранке, были свои принципы, – мы не будем ее пытать. Мы… Я…

Голос грозного комиссара надломился. Напряжение всех последних дней, отсутствие сна, безнадежность, утомленные до предела нервы – все это сказалось. Не прошло и полминуты, как комиссар Петерс закатил всем присутствующим самую обыкновенную грязную истерику. Не рыдал, нет, исключительно в силу своей природной мужественности, зато причитал, требовал оставить в покое и его, и подследственную, доказывал, что невозможно работать в такой обстановке, а под конец, признался в своей полной профессиональной непригодности и упал на покосившуюся скамеечку.

– Яша, – Свердлов позвал его неожиданно ласковым голосом и поманил жестом подойти к нему. Петерс послушно встал и подошел. Свердлов жестом скомандовал наклониться.

И через секунду залепил ему звонкую пощечину. И еще одну. И еще.

– Если вы к ночи не выбьете мне из Каплан имена ее сообщников, я вас всех прикажу расстрелять! Придумал тоже мне тут устраивать! Понабрал Феликс в свое ведомство неизвестно кого!

Дверь распахнулась. В комнату сначала зашел, а потом, смутившись, вышел товарищ Бонч-Бруевич.

Петерс, окончательно униженный, потер красный след на щеке.

– Если вы такой умный, товарищ Свердлов, допрашивайте ее сами, – прошипел комиссар. А он так надеялся, что удары по щекам остались где-то в его голодной и полуголой юности при царе. – А я в Чрезвычайную комиссию работать нанимался, а не в царскую охранку!

Петерс демонстративно отвернулся. Свердлов также демонстративно сплюнул на пол и зашел в допросную.

Из допросной Свердлов вылетел через четверть часа, бледный как мел, и сбежал.

«О, младший братишка Сони Свердловой, да? А ты знаешь, она ведь тоже когда-то была эсеркой. Всего месяц назад вышла из партии».

«Я ведь бы могла сказать тому красивому комиссару, что это она подучила меня убить Ленина».

«Почему так смотришь? Испугался?»

Да, Свердлов испугался. И тем же вечером Фанни Каплан расстреляли.

А Яков Петерс напился как свинья прямо на кухне коммунальной квартиры.