Капитано, акт I

Внимание: данный текст содержит подробные описания суицидальных мыслей и попыток самоубийства, самоповреждения, боди-хоррора и трансформации тела, а также темы военной травмы, ПТСР, переживания вины, социальной изоляции и потери человеческой идентичности. Если вы чувствительны к этим темам или ощущаете дискомфорт от описаний, пожалуйста, воздержитесь от чтения или обратитесь за поддержкой к специалисту. Автор не призывает никого к подобным действиям, все персонажи и мир вымышлены.

Средство для чистки труб, хлорный отбеливатель, очиститель ржавчины, жидкость для мытья стёкол и зеркал. Именно эти жидкости пробовал влить в себя Траин за последние две недели.

Когда его видела хозяйка квартиры с сумками из мыльного магазина, то радовалась, что ей наконец-то попался чистоплотный жилец. Она не знает, что за существо стоит перед ней. Ей никогда не удавалось увидеть его лица вживую, только на фото или документах – Траин носит капюшон, низко надвинутый на лоб, под ним балаклаву или маску и перчатки, несмотря на майское тепло. Хозяйка думает, что он ветеран, стесняется шрамов. Что ж, она близка к правде и хорошо, что не задаёт лишних вопросов. Ей достаточно, что он платит в срок. Траин же надеялся, что новый состав хоть немного навредит его изменившемуся телу.

Его силуэт был вполне себе человеческим – ни вросших дорожных знаков, ни выпирающих наростов, как у большинства разложившихся существ в каверне, это помогло ему более-менее влиться в общество. Если надевать достаточно плотную одежду, то розово-зелёное свечение, пробивающееся из редких трещин на коже тоже можно скрыть.

"Все эфириалы без исключения враждебны ко всему неэфирному," – гласит первый пункт устава, который Траин когда-то знал наизусть. Тогда эти слова заучивались для сохранения своей и чужих жизней от мутантов из каверн, а теперь они противоречат его собственному состоянию. Вот, он смотрит из окна на ораву детей на детской площадке, здоровается с хозяйкой квартиры, подвязывает сломанную ветку у клёна во дворе. При этом не чувствует ни зла, ни отвращения. Ни к хозяйке, ни к детям, ни к городу. Его отношение "ко всему неэфирному" осталось таким же, каким и было до катастрофы. Только теперь он сам – по ту сторону устава.

Страшнее всего для него было предположение, что помутнение рассудка и пробуждение кровожадных инстинктов в его случае окажется бомбой замедленного действия. Что он, как диверсант затаился среди гражданских и в какой-то момент, лишившись воли, сорвётся и устроит кровавую баню в городе. Отчасти, люди были защищены от эфириалов условием, что эти твари не могут существовать за пределами каверн, а тут такое ужасное отклонение от правил природы. Траин читал отчёты, видел записи с камер наблюдения в кавернах, анализировал их поведение, чтобы знать, к чему надо быть готовым. Эфириалы не просто нападали – они менялись в момент атаки. Ядра загорались, движения становились резкими, рваными, и в них не оставалось ничего, что можно было бы назвать даже животным характером. Только ненасытный голод, ярость, эфир, который требовал жертвы.

Поэтому Траин и переехал из своей обжитой квартиры на окраину города, недалеко от пустошей, ведущих к Блейзвуду. Заселяясь в съёмное жильё, он прикинул, на сколько месяцев ему хватит денег. Траин рассчитывал только наличку, ведь пользоваться банковской картой казалось ему крайне рискованным – вряд ли банк стал бы следить за средствами пропавшего военного, тем более после кошмара, который свалился на человечество во второй раз, но осторожность никогда не была лишней. По примерным подсчётам, его скромных накоплений должно было хватить на полгода. Он пообещал самому себе, что к тому времени, когда кошелёк опустеет, решение насчёт его судьбы будет принято.

Когда Траин в последний раз спал? Это было на первых стадиях заражения, когда всё его тело ещё болело, мышцы словно горели от многочисленных разрывов, а кости выворачивало из суставов как при лихорадочной температуре. Человеческие привычки держались в нём как занозы – он всё ещё ставил стирку, ходил в магазин, читал и смотрел новости. Траин даже пытался готовить, хотя еда уже не имела толкового вкуса, только его отголоски. В потоке простых бытовых дел, которыми он не занимался в таких количествах из-за работы и постоянных командировок, потребность во сне как будто затерялась на время. О ней вспомнили ненарочно, как вспоминают о мешке мусора, оставленном у входной двери. Даже стало как-то неловко от того, что Траин спохватился по такой человеческой нужде только когда бодро вышел в магазин в час ночи, а тот оказался закрыт.

Потом звоночков стало больше. Сначала он просто перестал чувствовать усталость – не ту, что приходит после долгого насыщенного дня, а ту глубокую, моральную, вызванную бездельем, которая заставляет тело просить незаслуженного отдыха. Траин мог работать, читать, чистить квартиру сутками, и его глаза не слипались, мышцы не ныли. Он даже начал находить в этом преимущество – больше времени, больше дел, меньше мыслей.

Какое-то время Траин наивно верил, что, отойдя достаточно далеко и надолго от каверны, заражение обернётся вспять, выветрится или хотя бы вернёт ему часть человеческого вида. Но он узнает о необратимости этого "проклятья" только через три года, а пока что его будущий доктор, ныне отчисленный студент академии Гелиоса, даже не подозревает о существовании потенциального пациента, кидая все усилия на восстановления авторских прав на свою научную работу.

Траин проводит рукой по животу – кожа там уже начала темнеть, становиться плотной, как у рептилии. Возможно скоро она покроется гладкими пластинами, как и спина. Он знает это, потому что видел в зеркале, как наросты поднимаются всё выше по позвоночнику, останавливаются у лопаток.

Идея травить себя химикатами пришла не сразу. Наверное, ушёл один месяц только на то, чтобы Траин решился на первую попытку самоубийства. Боевой нож он достал из старого армейского рюкзака, который лежал в шкафу вместе с остальными вещами, оставшимися от прежней жизни. Этот нож был с ним в каверне – висел на поясе, когда он с отрядом шли вглубь, прикрывали отход и вытаскивали раненых. Лезвие из чёрной стали, обоюдоострое, с насечками у основания, толстая рукоятка. Хороший нож, надёжный. Траин сам его затачивал сотни раз.

С самого начала заражение у него на груди образовалась дыра – буквально отверстие на месте сердца. Вокруг него серебрились крохотные серебристые наросты, а в зеркале можно было рассмотреть очертания круглого ядра, что то появлялось, то исчезало из виду как по настроению. Траин считал, что если ударит точно в него, то хотя бы утолит любопытство, а в лучшем случае освободится от влечения столь бессмысленного существования.

Лезвие холодно блестело в свете жужжащей лампочки. Траин смотрел на него долго. Потом опустил взгляд на свою грудь и дыру в окружении наростов. На миг оно осветилось ядром, но так же быстро погасло, словно убежало от угрозы.

Траин поднял нож. Сильная, натренированная рука непривычно дрожала. Не от страха – от чего-то другого. От инстинкта самосохранения. Того самого, древнего рефлекса, который жил в нём ещё до того, как он стал человеком. Того, который заставлял тело бороться за жизнь, даже когда разум этого не хотел. Траин ненавидел этот инстинкт. Ненавидел своё тело за то, что оно цеплялось за существование так отчаянно, так жадно, так по-звериному. Но поделать ничего не мог. Рука дрожала, и нож не шёл вниз. Он опустил руку. Выдохнул. Потом снова поднял. И снова опустил. Так повторялось несколько раз – поднять, опустить, поднять, опустить. Каждый раз, когда лезвие приближалось к груди, что-то внутри по-человечески сжималось, кричало, требовало остановиться.

Траин отложил нож. Посидел немного, глядя в стену. Потом встал. Подошёл к стене. Прислонил нож рукоятью к цветочным обоям, остриём к себе так, чтобы лезвие торчало горизонтально, на уровне груди.

– Ладно, – сказал он вслух. – Пошли.

Военный начал постепенно наваливаться на нож, аккуратно, чтобы не сломать лезвие о плотные наросты, направляя его прямиком в дыру. И тогда случилось то, чего он не ожидал – ядро втянуло его оружие в себя, полностью поглотив. Он вошёл внутрь мягко, как монетка в автомат. Траин опешил, глупо поводил рукой по стене, а потом по груди, проверяя, не наваждение ли это. Но нет, это было реальностью: он только что сожрал собственный нож без каких-либо последствий.

Потом к ядру отправились следующие предметы: раскалённые ножницы, зажжённая петарда, горсть гвоздей, крысиный яд, пара пуль. Это всё входило в него спокойно, без сопротивления или боли, будто ядро воспринимала смертоносные вещи как подношения или прикормку.

Ему не хотелось идти под колёса грузового поезда или прыгать с моста чтобы испытать новые способы только по одной причине: он рисковал принести неудобства или навредить людям, которые попытаются помочь ему. Поэтому Траин гордо выбирает страдание в одиночестве.

Сейчас он сидит на полу в съёмной квартире, опираясь спиной о стену, и смотрит на пустые бутылки, разбросанные вокруг. Средство для чистки труб оставило на языке металлический привкус, который не смывается уже три дня. Отбеливатель обжёг пищевод так, что он хрипел почти неделю, но даже это не остановило его. Пока этот метод приносит ему хоть какой-то вред, Траин продолжит пытаться. Каждая новая бутылка – это эксперимент. Каждая новая попытка – это надежда, что его тело наконец сдастся.

Но оно не сдаётся.

Его собственное лицо медленно превращается в маску, под которой больше нет человека.

После потери чувства усталости он заметил, что перестал чувствовать и другое. Голод, жажду, жар, холод, боль. Его тело больше не подавало сигналов, и это было страшнее, чем любое страдание. Он мог не есть три дня и не чувствовать слабости, стоять под ледяным душем и не дрожать.

Человек – это биосоциальное существо, одновременно является частью природы и неразрывно связан с обществом. Эти две стороны в нём слиты воедино и только в таком единстве он существует. Перекос в одной части приводит к нарушению баланса во всей системе.

Произошёл второй взрыв, а он выжил. Его сослуживцы погибли, а он выжил. Их оплакивают, а он выжил. Начал превращаться в чудовище, но выжил. Выжил, но не значит, что смог жить дальше. Люди ищут помощи друг в друге, начинают забывать про старые обиды и сплачиваться ради общей цели, а он, полный жизненных сил, мечтает о смерти от прожжённого пищевода.

Хотелось какого-то порядка, присвоить себе классификацию или хотя бы ярлык. Траин общался по службе с контуженными, калеками, психически больными, это было частью его тяжёлой работы. Ему казалось, что если он попадёт в некую категорию, то это облегчит его ношу, избавит от тяжёлого одиночества. Но классификации не существовало для таких, как он. В военных архивах были разделы для раненых, для облучённых, для пострадавших от эфирного воздействия, но ни один из них не описывал его состояние. Он не был контужен – его мозг работал яснее, чем когда-либо. Он не был калекой – его тело регенерировало быстрее, чем повреждалось. Он не был психически больным – он отдавал себе отчёт в каждом своём действии, даже в самом отчаянном.

Траина нельзя было назвать тупым солдафоном, который действует только по приказу, но сейчас ему правда необходимо, чтобы кто-то показал ему хотя бы направление.

Его пугала тяга к каверне, появившаяся из ниоткуда. Он просто порой ловил себя на мысли, что ему было там... могло бы быть хорошо? Может быть, такое ощущение возникло из-за новых стадий заражения или момент пребывания в зоне отчуждения просто идеализировался от того, как сейчас, в комфорте среди людей, ему плохо. Ему даже интересно, если он зайдёт в каверну, увеличится ли она от него, как от очередного эфириала среднего ранга? Это любопытство оказывается подавить труднее, чем можно было представить себе. Он изо всех сил своей воли убеждает себя даже не смотреть в сторону заражённой зоны, запугивая себя возможным слиянием с общим разумом эфириалов. А если это не произойдёт?.. Он со всей силы боли бьёт себя по голове, в буквальном смысле выбивая из черепушки эту мысль.

Траин пересчитывает бутылки из-под бытовой химии, расставленные на полу как трофеи. Средство для чистки труб – синяя, хлорный отбеливатель – белая, очиститель ржавчины – жёлтая, жидкость для стёкол – прозрачная. Он пробовал их по отдельности, пытался смешивать, нагревать и охлаждать перед тем, как закинуть в рот. Со стороны это выглядело как кропотливая работа старого колориста, который ответственно доводил чистый жёлтый до благородного лимонного оттенка, смотрел на свет, проверяя прозрачность и насыщенность. Всё было зря. Его пищевод и желудок сейчас восстанавливались быстрее, чем химикаты успевали причинить вред. Регенерация съедала всё. Ожоги затягивались за часы, язвы закрывались за минуты, даже кости, которые он ломал с большим трудом, пытаясь добраться до чего-то живого внутри, срастались быстрее, чем он успевал осознать перелом. Он стал клеткой, которая сама себя чинит, и это было хуже любой тюрьмы.

Чуть позже Траин узнаёт, что у эфириалов вообще нет внутренностей, а значит, все его усилия и средства бессмысленно уходили в пустоту. Нет сердца, которое можно остановить,Н нет лёгких, которые можно залить, нет желудка, который можно прожечь. Всё это – человеческие органы, биологические уязвимости. А он больше не человек. Теперь осталась лишь форма, которая помнит, как быть живой, но уже не знает, зачем.

Как назло, и деньги заканчиваются медленней, чем Траин рассчитывал. Даже покупая химические средства и оплачивая квартиру, он сможет прожить ещё один год в таком темпе. Всё-таки, когда капитан подсчитывал свои траты, он не вычел оттуда деньги на еду, в которой напрочь перестал нуждаться.

Раз он практически превратился в эфириала, то почему пытался убить себя как человека?.. Эта мысль посещает его в первый раз, когда Траин замечает, как мало участков остались его настоящей кожей. Ещё совсем немного, но он может почувствовать ими тепло, холод, боль. Всё остальное тело уже безвозвратно утонуло в черноте – где-то просто изменило цвет, в других местах покрылось прожилками, огибающими мышцы, в иных же закрылось остроконечными пластинами и изредка светилось зеленью.

Траин включает на ноутбуке хроники по борьбе с эфириалами столетней давности, ищет там оружие против самого себя. Ему сразу приглядывается способ с обморожением – ослабленные эфириалы буквально рассыпаются на глазах от нужной температуры. Вот только незадача: в нынешней ситуации практически весь ресурс жидкого азота, который раньше казался легкодоступным, оказался выкупленным для зачистки стратегически важных военных и эвакуационных точек в кавернах. До воровства у нуждающихся Траин отнюдь не согласен опускаться. Почти все остальные методы требуют вооружения, к которому у него сейчас нет доступа из-за отставки. Конечно, есть вариант поискать альтернативу на чёрном рынке.

Но потом Траин вспоминает настолько простой и надёжный способ, что не может не рассмеяться от собственной невнимательности. Огонь. Обычное пламя, подпитанное топливом с любой заправки, нередко использовалось военными для оперативного очищения зон от эфириалов. Траин делает все ставки именно на этот способ и идёт собирать свои вещи.

***

– Извините, но господин Траин сдал сегодня утром ключи от квартиры и ушёл, – говорит молодая владелица квартиры, которую оторвали от подметания двора.

Винтажная машина с незаглушённым двигателем мерно гудит, водитель даже не выходит из кабины чтобы перекурить.

– Не знаете, где его можно найти? – интересуется Пьеро.

Девушка пожимает плечами и опирается на метлу.

– А вы вообще кто? – спрашивает она, но не из-за беспокойства за бывшего постояльца, а любопытства.

– Независимая медико-психологическая комиссия по реабилитации военнослужащих, утверждённая шестым собранием правительства Нового Эриду, – отвечает заученную фразу Пьеро.

– Из КУЛАКа что ли? – в глазах девушки мелькает доверие.

Пьеро медленно выдыхает. Слово "Независимая" почему-то всегда ускальзывает от ушей гражданских, и каждый раз их приписывают то к вооружённым силам, то к полиции. У людей вообще появилась сейчас потребность в упрощении всей информации, которую они слышат.

– Почти, – терпеливо говорит Пьеро, подбирая нужные слова, чтобы вытащить из девушки нужный ответ. – Слушайте, мне нужно знать, куда он пошёл. Это важно.

Девушка смотрит на него с минуту, потом вздыхает и берёт метлу обеими руками как посох.

– Я знаю, чем он занимался в этой квартире, – наконец начинает говорить она так, словно выдаёт опасную тайну. Пьеро чуть напрягается – любая подробность о сущности Траина могла поднять ненужную панику среди гражданских, а Фатуи не нужна лишняя суматоха вокруг театра.

– Чем-то незаконным? – нарочито-наивно спрашивает Пьеро, подталкивая девушку к ответу.

Она вскидывает подбородок с блеском в глазах.

– Он снимался в фильмах для взрослых, – утверждает хозяйка. – Может, вёл стримы, поэтому квартира была такой чистой. Я пару раз слышала через вентиляцию, как он стонет!

Пьеро заметно расслабляется – из всех версий, которые он успел перебрать в голове за эти минуты, эта была, пожалуй, самой безобидной. Странные звуки через вентиляцию, ночные походы в магазин, бутылки с бытовой химией. Если бы он не знал правды, он, наверное, тоже решил бы, что жилец просто вёл странный, но законный образ жизни.

– Это неудивительный случай для моей практики. Ветераны по-разному справляются с пережитыми ужасами горячих точек, – сочиняет Пьеро.

Значит, лицо Траина так и осталось в тайне, это хорошо – не придётся придумывать отговорки и заглаживать вопросы деньгами.

Хозяйка была без понятия, что прожила столько времени под одной крышей с существом, не подходящим под классификацию ни человека, ни эфириала. Официально, Траин – бывший капитан, что должен был быть повышен до майора. Второй взрыв застал его на посту, в непосредственной близости от эпицентра эфирного выброса. Отряд погиб полностью. Он – единственный выживший.

Пьеро без понятия, как Анастасия Фёдоровна получает наводки на такие кадры.

– Так куда он пошёл? – спрашивает Пьеро, возвращаясь к разговору.

Девушка пожимает плечами.

– Я же говорю – утром ушёл. С сумкой. В сторону старой дороги, которая к пустошам ведёт. Я думала – может, на автобус. Но транспорт туда не ходит. Даже автостопом некого ловить. Туда идут только если совсем... – Она не договаривает, но Пьеро понимает. Только если совсем нечего терять.

– Спасибо, – говорит он и садится в машину.

Двигатель уже гудит. Пьеро смотрит на дорогу, уходящую за горизонт.

***

По пути к пустошам, греясь под утренним солнцем, Траин выкинул все свои вещи вместе с документами в ближайшую мусорку. Затем, отойдя к круглосуточному магазину, положил в кепку спящего бездомного конверт с остатками своих денег. На удивление, у Траина было хорошее настроение. В кармане лежала зажигалка, в руке – пятилитровка с бензином, которую он нёс как дипломат с документами.

Дорога к пустошам заняла больше времени, чем он рассчитывал. Асфальт давно закончился, сменившись грунтовкой, потом – просто выжженной землёй, покрытой трещинами и редкой бурой травой. Солнце поднималось всё выше, но Траин не чувствовал жары. Он вообще ничего не чувствовал – ни усталости, ни пота, ни тяжести пластиковой канистры в руке. Только странное, почти забытое ощущение, которое он не сразу смог опознать. Предвкушение с нотками волнения. Как будто он шёл не умирать, а на встречу с чем-то давно желанным.

Пустошь встретила его тишиной. Серой, песчаной землёй, низким небом, ветром, который гнал пыль по трещинам. Ни души, ни звука. Только он и горизонт. Идеальное место. Идеальный день. Идеальный конец.

Траин огляделся – быстро, почти нетерпеливо. Убедился, что вокруг никого. Ни людей, ни машин, ни случайных прохожих. Только он и пустошь. Только он и его смерть. Наконец-то.

Он открыл крышку канистры. Запах бензина должен был ударить в нос – резкий, знакомый, почти приятный. Траин вдохнул полной грудью, но ничего не почувствовал.Ладно, теперь это это не имело значения.

Он с лёгкостью поднял канистру. Полил себя – на грудь, на плечи, на голову. Одежда вмиг пропиталась влагой и прилипла к телу. Недолго думая, Траин влил пару глотков и в рот.

Волнение, которое, кажется, достигло своего апогея, можно сравнить с тем, что испытывается перед прыжком с парашютом или вручением награды. Траин возбуждённо вытаскивает зажигалку, откидывает металлическую крышку и чиркает ей.

Зажигалка не даёт искру. Траин несколько раз чиркает, пока с его тела стекает к подошве ботинок бензин, образуя тёмную лужицу. Даже умирая от неизвестной проказы, он так и не думал попробовать курить – его сгнивающий заживо мозг не подкинул такой идеи из-за железобетонных принципов. Поэтому то, что в зажигалке, скорее всего, закончился бутан или стёрся кремень, бесит ещё сильнее. Может быть, она просто старая или бракованная, но суть одна – Траин не может исполнить свой план, глупо застряв на последнем шаге.

От досады военный даже не стесняется взвыть в голос – не зря же пришёл в пустошь, где нет ни души. Пластинчатый хвост, которым он никак не может научиться управлять, сам по себе рассекает хлыстом воздух, отражая его эмоции. Вконец разозлившись, Траин швыряет зажигалку на землю, получая от удара желанную искру.

Огонь вспыхивает у ног, моментально охватывает всё тело. Одежда, пропитанная бензином, сразу же сгорает, обувь держится чуть дольше, но подошва уже прилипает к земле. Траин поднимает лицо к небу, когда пламя разгорается, освещает пустошь розовым, переходящим в фиолетовый. Эфир, вступая в реакцию как горючее, сам по себе выделяется его телом, подпитывает жар.

А Траину холодно. Холодно как в тот день, когда он впервые увидел, как взрывается мир. Как в тот момент, когда понял, что парни из его отряда не встанут. Как в ту секунду, когда зеркало показало ему не своё лицо — а чужое, с чёрными наростами и чужими, почти животными глазами.

Он стоит в центре огня, и пламя лижет его кожу, но не жжёт. Только одежда исчезает, обнажая то, что он так старательно прятал под тканью: почерневшую кожу, серые наросты и полосы ядерного цвета. Хвост бьётся в агонии, но не от боли – от ярости. Он не может умереть. Даже сейчас.

– Почему?! – кричит он в небо, и голос его срывается на хрип. – Почему ты не забираешь меня?!

Небо молчит. Только ветер подхватывает пепел и разносит его по пустоши, смешивая с пылью и гарью. Траин опускает голову, смотрит на свои руки – обугленные, но живые. Кожа восстанавливается прямо на глазах, стягиваясь, заживая, будто насмехаясь над ним.

Он падает на колени. Расплавленная подошва ботинок мерзко тянется от пяток к земле как сыр, но, нагреваясь, лопается и тает ещё сильнее. Пламя вокруг него начинает угасать, оставляя после себя чёрный круг выжженной земли – идеально ровный, словно кто-то провёл циркуль. Траин сидит в центре этого круга, голый, дрожащий, живой. Теперь огонь исходит от него самого, горячий, но низкий, как на газовой комфорке. Он же видел, как люди, обращённые в эфириалов, теряют свой разум, становятся частью мира каверн, так почему ему не удосужилось такое же забвение?

Траин утыкается лбом в обожжённую землю, густые чёрные волосы шторами закрывают его лицо, погружая в темноту. У волос под пальцами всё та же мерзкая гладко-влажная текстура, будто огонь не только не подсушил их, а, наоборот, расплавил как резину, добавив ещё и скользкие ощущения от прикосновения к ним.

Он даже не слышит стремительные шаги, направляющиеся в его сторону. Затем хлопки прямо над спиной, мужской кашель, и Траин запоздало понимает, что его огонь пытаются потушить.

– Ну что вы с собой делаете, – говорит Пьеро, стараясь отдышаться, но едкий дым от тела Траина только сильнее душит его. Пальто напрочь испорчено, такое даже для нуждающихся нельзя сдавать, ведь в нём может оказаться вредоносный эфир.

Траин не двигается. Всё ещё лежит в позе эмбриона, обхватив голову руками. Даже навязчивый хвост не шевелится, лежит кругом у его тела да подрагивает изредка.

Пьеро накрывает тело военного пальто как пледом, сам опускается на корточки рядом с ним. Кожа дорогих ботинок опасно теплеет так, что это чувствуется даже изнутри. Дым всё ещё вьётся над телом, но огонь уже почти погас – лишь тонкие, тёмные струйки тянутся вверх от кожи. Пьеро протягивает руку, но останавливается в сантиметре от почерневшего плеча. Он боится прикоснуться. Не потому, что страшно обжечься, а потому, что этот жест может быть воспринят как вторжение, а он не уверен, выдержит ли даже удар этим хвостом, чего уж говорить о кулаке.

Пьеро застывает с протянутой рукой, чувствуя, как воздух вокруг Траина всё ещё вибрирует от остаточного жара. Хвост военного дёргается – раз, другой, – но не поднимается для удара. Он просто лежит на земле – тяжелый, беспомощный, как сброшенная цепь. Косая трещина, край которой виден из-под воротника пальто, то светится ядовито-зелёным, то гаснет в подобии пульсации, разгоняет по пустоте гнилые жизненные силы, восстанавливает тело.

– Я не буду спрашивать, зачем вы это сделали, – говорит Пьеро тихо.

Траин не отвечает. Только хвост дёргается – раз, другой, – да косая трещина на теле вспыхивает зелёным, будто откликаясь на голос.

– Но я хочу, чтобы вы знали: я не из КУЛАКа и не из военной комиссии. – Пьеро смотрит на него, не отводя взгляда. – Я из Фатуи. Мы... находим таких, как вы. Тех, кто не вписывается в общество в привычном понимании.

Траин медленно поднимает голову. Волосы мокрые, слипшиеся закрывают лицо.

– Это театр, – наконец устало говорит он. Даже мелькает нотка издёвки – может, Траин даже немного мечтал, что его повяжет одна из многочисленных секретных служб, засунет в лабораторию и растворит в кислоте. А тут... подобие цирка уродов.

– Если смотреть на нашу основную деятельность, то да, это театр. И вы нужны нам для первой роли в грандиозной постановке, – последние слова Пьеро произносит с неким благоговением, устремляя взгляд к голубому клочку неба над пустошью.

От мутировавшего тела впервые за долгое время слышен глухой смех. Траин чуть расслабляется от продолжение абсурда, что несёт такой солидный человек, как Пьеро.

– Сэр, я вас разочарую, но даже в школьных постановках мне не давали роль дерева у кулис.

Пьеро усмехается:

– С тех пор много воды утекло, вы изменились.

Траин только сейчас замечает чужое пальто на себе. Он приподнимается сначала на локти, потом отталкивается руками и садится, неловко прикрывает голые бёдра.

– Спасибо, – говорит Траин, голос всё ещё хриплый, но уже не такой сорванный, как в огне.

Он смотрит на выжженный круг вокруг себя, на трещины в земле, на пепел, который ветер тащит прочь.

– Не за что, – Пьеро поднимается, отряхивает колени, хотя на брюках нет ни пылинки. – У вас есть куда пойти?

Вопрос звучит почти буднично, как если бы он спрашивал, не забыл ли Траин зонт. Военный качает головой.

– Я уничтожил всё, что могло бы меня куда-то привести.

– Это не проблема. У Фатуи есть места, где таких, как вы, не спрашивают о прошлом.

Траин наконец поднимает взгляд. Лицо Пьеро спокойно, ни тени брезгливости или страха. Он смотрит на Траина так, словно перед ним не обугленное существо с хвостом и светящимися трещинами, а просто уставший человек, которому нужна одежда и чашка чего-нибудь горячего.

– И что вы хотите взамен?

– Пока ничего. – Пьеро вытаскивает из кармана телефон, быстро пишет об успехе Анастасии Фёдоровне, на что незамедлительно получает ответ. – Потом – разговор, но сначала вас надо привести в порядок.

Траин усмехается, но в этом смехе больше усталости, чем иронии.

– Привести в порядок. Вы видели, что от меня осталось?

– Видел. – Пьеро убирает телефон. – И с этим можно работать.

Пьеро протягивает руку. Траин смотрит на неё долго, потом всё-таки принимает – даже если этот человек окажется психом из секты, ему нечего терять.

Может быть, ему стоит попробовать жизнь.