Камиль Писсарро

Камиль Писсарро (две эс, две эр) — Самый старшой и самый деятельный из всей тусовки импрессионистов. Единственный, кто участвовал во всех восьми выставках. Он был основоположником импрессионизма и оставался последователем направления дольше всех. Стал творческим батей Жоржа Сера, Поля Гогена и Поля Сезанна, который, в свою очередь, повлиял на великих Пикассо и Матисса. Про Писсарро говорили, что он может научить рисовать даже камень. Но таких историй я про него в интернете не нашёл.

Родился Камиль Писсарро на далёком острове Сент-Томас в Карибском море. Его отец, сефард (потомок изгнанных евреев) с французским гражданством, держал там большой магазин, который приносил хорошие бабки, поэтому на родину не торопился. В двенадцать лет родители сослали Камиля в школу-интернат в Париже, чтобы он не вырос опездолом и набрался знаний в обстановке высокой культуры. Там он заинтересовался рисованием, где под боком был Лувр, куда можно было гонять с целью ловли эстетических оргазмов хоть каждый день.

После школы Писсарро вернулся домой на Сент-Томас, потому что дальнейшая программа действий уже была расписана его батей: помогать в семейном магазине. Логика у старика была так себе, но хули делать, пришлось согласиться — деньги сами себя не заработают. В этот период Писсарро завёл себе друга, датского пейзажиста Фрица Мельби, вместе с которым они стали рисовать на пленэрах. Кончилось это тем, что Камиль заявил отцу: ебал в рот хуярить торгашом в твоём ларьке, хочу писать картины ни за хуй собачий, поэтому немедленно сваливаю в Венесуэлу вместе с Фрицем. Это выглядело дохуя заманчиво: бросить душную работу, чтобы колесить с лучшим другом по свету, как Макс Корж в свои лучшие годы.

Поначалу Камилю как-то удавалось жить на доходы от рисования, но это была временная удача, которая не так быстро к нему вернулась в будущем. После двух лет вольной жизни он решил, что созрел покорять Париж-с. Ну не домой же возвращаться, в самом деле?

Так в четвертак он опять оказался в столице Франции, где бурлила ебейшая смена настроений: воздух свободы охуительно кружил голову бедным лягушатникам, а богемная тусовка выглядела сочно и бодро, как молодое вино из пакета на лавочке. Однако Париж, как и все крупные столицы, вертел на хую амбиции и планы молодого художника и быстро осадил малыша-Писсарро. Хата стоила огромных денег, а картины никто не покупал, поэтому парнишке пришлось зарабатывать какой-то ебалой типа росписи штор для богатых квартир и жить в где-то на отшибе. Позже в Париж переехали родители Камиля, так что надо отдать должное старикам, которые не позволили бедолаге откинуться с голодухи в своём бараке.

По приезду в столицу, Писсарро с провинциальным азартом хотел побыстрее влиться в тусовку модных художников и поступил в Школу изящных искусств и Академию Сюиса в Париже (да, в обе сразу, что бы уж наверняка). Его учителями стали Камиль Коро, Гюстав Курбе и Шарль-Франсуа Добиньи — мэтры, чьи шедевры импрессионисты помладше списывали в Лувре, в то время как удачливый Писсарро попал к ним в ученики. Преподаватели специализировались в основном на сельских пейзажах и колхозниках, так что с этого Писсарро и начал. Второй прикол, который он у них перенял: писать всю картину целиком на пленэре. Такие работы выглядели свежо, в отличие от выдроченной студийной живописи.

Первый успех пришёл к Писсарро под тридцатник. Парижский Салон впервые принял его картину. На этом успешный успех и закончился — картину не купили, бабок не заплатили, шарики отобрали и в кабинете заперли. В общем, никакого праздника. Так что в профессиональную среду Писсарро попал, но толку от этого не было. 

Зато дружить Писсарро умел охуенно. Поэтому между делом где-то закентил с Эдуаром Мане, а через него попал в богемную тусовку, которая постоянно чилила в культовом кафе «Гербуа». Если бы я был помоложе, я бы назвал это хайповым спотом контемпорари артистов той эпохи.

Импрессионизм не имел строгих рамок стиля, поэтому каждый член команды дрочил как хотел. Обычно они сначала толпой обсуждали в кафе, как им быть и что делать, потом рисовали, смотрели на работы друг друга и путём сравнения искали, чем бы выебнуться, не выходя за пределы стиля. Так Писсарро наконец-то нащупал свою манеру.

Во время Франко-прусской войны Писсарро и Мане с семьями уебали в южный Лондон. Там Камиль писал пейзажи пригородов, и параллельно шатался по музеям, изучая живопись английских мастеров типа Тёрнера и Констебля. По возвращении в Париж, он внезапно обнаружил, что в его доме всё это время жили прусские солдаты, которые нахуя-то подкинули ему говна и уничтожили больше тысячи его работ. Ебаные варвары: они использовали их для мощения дорожек во дворе, как подставки под еду на столы и для подобного рода приколов. Для Писсарро это стало нихуёвым таким вызовом. Ну а кто-бы не разозлился? Как раз тогда он плотно законтачил с Сезанном и они стали вместе писать в пригороде Парижа. Сезанн перенял у друга множество рабочих лайфхаков, после чего преисполнился рэспектом и стал всем говорить, что Писсарро это его учитель.

Оба братишки были вписаны в Независимую выставку отверженных, где впервые выставлялись отфутболенные из Салона будущие импрессионисты. Чем закончился этот движ мы уже все прекрасно знаем. К слову, таких выставок потом прошло ещё аж семь штук, и Писсарро поучаствовал в каждой. Но только в полтинник он наконец-то смог доказать себе, жене и детям, что не зря всё это время уворачивался от взрослой жизни и нормальной работы. Ну а хули? Он  был леваком, поэтому часто писал романтизированный образ трудящихся людей в тяжёлых условиях. Прачек, там, сельскохозяйственных работников и других бедолаг всех сортов. Буржуазия, ясен хуй, таких приколов просто не понимала. А если буржуазия не понимает, денег она не даёт.

На старости лет Писсарро перенёс глазную инфекцию и не мог больше писать на пленэрах, но стал рисовать виды из окна своего дома. А когда виды закончились, поехал путешествовать в погоне за новыми, из окон съёмного жилья. 

Кароче, Камиль Писсарро прожил 73 года, побывал в куче разных стран, упорно и обильно писал, дружил с самыми крутыми и перспективными художниками, половина из которых на него молилась и считала своим учителем. С деньгами, правда, как-то не задалось, ну и хуй с ними, не так ли?