Камень любви

Вот, например, бывает в жизни такое наваждение, которое называется «хоть на бошку ссы». То есть буквально: что бы тебе ни сказали, что бы ни сделали, как бы тебя ни убеждали, как бы ты себя ни убеждала, что бы ты ни видела и ни подозревала — будешь стоять на своем, пока не передумаешь.

Летом 2010 года бабушка с дедушкой подарили мне целое состояние — тридцать тысяч рублей. Не просто так, а за окончание академии государственной службы. По их плану я должна была купить себе автобусный тур по Европе, посмотреть мир, а потом вернуться на поселок, пойти работать в местные органы самоуправления и администрировать земельный налог. Я же купила четыре аналоговые фотокамеры с пластиковыми линзами, а остатки денег спустила на пленку, проявку, сканы. Вместо госслужбы решила стать журналисткой, пришла стажеркой в региональные ТВ-новости. Бабушка таким раскладам была не рада, но что с меня взять, если я что-то решила, мне хоть на бошку ссы.

Я очень хотела получить место в редакции, поэтому решила их взять измором. Приходила раньше всех стажеров, уходила позже всех стажеров. Я соглашалась на любые задания, глотая слезы терпела от редактора всякое, старалась не дышать, когда он ел редьку прямо в ньюсруме, и не показывала страх перед самой грозной сотрудницей редакции, которая запрещала сидеть на ее стуле. Я точно не была лучшей стажеркой, я была самой преданной.

Еще я хотела заполучить любовь того самого парня. С выбором редакции было все понятно: хочу работать только в тех самых новостях, которые получили ТЭФИ. С тем самым парнем было сложнее — мне никто не нравился. Я чувствовала себя неполноценной. Все были с парами, одна из подруг вообще вышла замуж и ждала первенца. Я же чувствовала себя неприкаянной. Мои отношения, которые длились четыре года, закончились как обычно: он не захотел быть рядом с девушкой, подающей надежды. В общем, сплошная тоска.

Выход был один — идти к гадалке. Точнее так: я говорила, что не верю ни в каких гадалок, но как только девочки сказали, что едут на Пролетарку к какой-то женщине, которая видит будущее в кофейной жиже, я сразу спросила: «По сколько скидываемся на бензин?» А я ведь даже ни разу кофе настоящий не пила, только из жестяной банки с красной крышкой.

Дом гадалки — это крошечная деревянная коробочка, временное пристанище перед настоящей постройкой. Гадалка Анна только что приехала в Саратов из Еревана: нужно обустраивать быт и нести большие траты. Девушки в поисках любви — неиссякаемый источник денег. Правда?

Анна принимала нас на своей кухне. Варила кофе в жестяной турке, там же проверяла уроки сына, отвечала на звонки клиенток и записывала каждую в толстую клетчатую тетрадь. Когда мы приезжали, она сажала нас за стол, застеленный клеенкой в наливные яблочки, разливала кофе, разрешала курить на кухне. Мы слушали предсказания друг друга в ожидании своей очереди, вглядываясь в кофейные разводы. Анна вертела в руках чашку, а потом выносила вердикт. Так я узнала, что у моего будущего будут торчать волосы, а встречу я его через три точки. Точка — это такая единица измерения, которая может значить час, день, месяц, год. Две точки — два часа, два дня, ну вы поняли.

Точка, точка, точка. Время перестало существовать, оно рассыпалось, я собирала его каждый день и начала всматриваться в прически парней. Ведь что такое три точки? Это три часа, три дня, три месяца… В минуты отчаяния я вспомнила, что это еще и три года, но такие прогнозы меня удручали, поэтому я про них не думала.

Три точки случились в ноябре. Я вдруг увидела молодого, перспективного корреспондента, несостоявшегося кандидата химических наук, бывшего КВНщика. Такое бывает в фильмах: вдруг у главной героини открываются глаза. Она замечает то, что не замечала раньше — парня с соседнего телеканала, конкурента по добыче новостей!

Разве что-то важно, когда сбывается пророчество? Что-то вообще становится важно? Например, что ты-то, ты-то этому парню не нравишься? Разве важно, что у него свое пророчество — худая, красивая, бывшая КВНщица, которая поматросила и бросила, а теперь то позовет, то прогонит. Вот так и выходит, что ты маешься от невнимания, он мается от невнимания, но вы не можете соединить ваши минусы, чтобы получился плюс, потому что это так не работает. Не работает и все!

Но я-то знаю, как получать свое — надо просто настойчиво подождать. Я загадывала каждое 11:11, чтобы он был на той же съемке, что и я, чтобы мы поехали домой на одном автобусе. Тридцать минут вместе лучше, чем ничего. Я стала самой главной эксперткой по этому парню. Я изучила его страницу ВКонтакте, слушала его плейлист. Сначала группа «Бигуди» и Евгений Гришковец меня раздражали, но после очередного просто мне не хватило сил я даже как-то прониклась.

Вычислить ту самую бывшую было проще, чем купить пиво без паспорта. Она ставила сердечки на его странице, писала двусмысленные комментарии. Я стала эксперткой и по этой девушке тоже. Если бы она вдруг пропала, я бы первая могла состряпать фоторобот и точно бы знала, во сколько последний раз она была онлайн. Я изучила все ее заметки, все ее фотографии, ее подруг, парней ее подруг. Я знала, что у нее есть собака, что эта собака сначала потерялась, а потом, через три дня, нашлась. Она играет в волейбол и носит разноцветные полосатые носки, у нее неприлично плоский живот. Ее даже звали, как меня, или меня звали, как ее. Это бесило сильнее всего.

Какая победа слаще всего? Та, за которую нужно побороться! Поэтому того самого парня я решила взять измором. Как крепость. Разгадать его секрет, вскрыть отмычкой. Я же все про него знала, я и про нее все знала, я все знала про них. Они ранили меня больнее всего. Все ее цитаты на стене, его граффити на ее странице, ее заметки в стиле «Ммм, автограф в губы от телезвезды…» Она как будто бы знала, что я наблюдаю за ней так же внимательно, как за всеми смотрит бог. Она показывала, что ей до этого нет дела, она в меня не верит.

Я правда хотела спросить у него напрямую: «Я тебе нравлюсь или тебе нравится другая Аня?» Правда, мне было страшно. Я снова и снова садилась на автобус 18Д, выходила на остановке «Тоннель» и шла наверх, на Лопатину гору, пить горький кофе, смотреть в чашку и слышать: «Не время, вижу девятку». 

Мы сидели в жуткой пиццерии, было девятое марта. Это было как будто свидание. Я все-таки решила признаться. Мне было сложно сказать: «Знаешь, я вообще-то тебя люблю с ноября прошлого года». Как вообще можно сказать «Я тебя люблю» после того, как во рту у тебя была пицца с майонезом? Я решила говорить с ним на языке, который знала лучше всего, на языке метафоры.

В кармане у меня лежал камень в форме сердца, который я нашла на море три года назад, я называла его «Камень любви». Я выпила газировку, вытерла рот салфеткой, засунула руку в карман, протянула ему камень. Он взял серую гальку, повертел ее в руках, разглядывал сквозь очки и поинтересовался, что это такое. Я была взволнована будущим признанием и возмущена его слепотой. Как можно было не понять, что у этого камня форма сердца? Как можно не видеть очевидных вещей? Я сказала, что это вот камень любви, и предложила ему его подписать. Я аккуратно выводила ручкой «Море любви. Твоё и моё». На букве ё мне стало страшно, поэтому я перевернула камень и написала «И у каждого своё». Он прозрел, он понял, что перед ним сидит не какая-то обычная девушка, а странная особа, которая не только любит пиццу с ананасами, но и носит в своем кармане камень. Вот прикол.

Потом был апрель и май. Потом настало лето, мы стали любовниками. Это была моя идея, конечно. Он ее зачем-то поддержал. Мне всегда нравилось наносить себе вред, за что-то себя наказывать. Когда мне было три, я начала прикусывать до крови внутренние стенки щек, в тринадцать — расковыривать лицо и уничтожать брови, в двадцать три — заниматься сексом с парнем, который ничего ко мне не чувствует. Я делала вид, что это вот те самые свободные отношения. Я притворялась, что обменивать свое тело на возможность просто побыть рядом — та цена, которая мне по карману, я могу ее заплатить. Я чувствовала себя преступницей, ужасно грязной, недостойной любви. В этом было какое-то противоречие, я же сама это выбрала. Я хотела, чтобы он что-то сказал, задал какой-то вопрос, но он просто снимал квартиру, мы в нее приходили, а через пару часов уходили — каждый в свой дом. Я решила, что так больше не может продолжаться — я себя вообще-то не на помойке нашла. 

Я пришла домой, открыла «Авито» и вбила в поиск «долгосрочная аренда в Саратове». Бабушке я сказала, что уезжаю из дома, потому что меня достал ее контроль, это было 1/3 правды. На работе я сказала, что теперь буду жить рядом со студией, потому что устала каждый день тратить по полтора часа на дорогу, это еще 1/3 правды. Ему я сказала еще 1/3 правды: просто мне всегда хотелось жить одной, но только теперь, когда моя зарплата стала 20 000 рублей, я могу себе это позволить.

Квартира нашлась быстро, моя коллега, которую звали Таня Трафик, не только отсматривала размещение региональных рекламных вставок в Доме-2, но и подрабатывала риелторкой. Это был пентхаус в 17-этажной свечке. Я называла квартиру башней, а себя — принцессой в добровольном заточении за 8 000 рублей в месяц + счетчики. Я не спросила у него, готов ли он оставаться у меня больше чем на ночь, но купила на всякий случай вторую зубную щетку. Он же не сказал, что не готов переходить на следующий этап, но зачем-то повесил на свою связку ключи от моей квартиры.

У нас было две жизни. Первая — у каждого своя. У него — карьера на ТВ, своя утренняя передача, одна девушка, которую он любит, вторую — может себе позволить. У меня — работа, попытки писать рассказы, подозрения, разъедающая тревога, слезы по ночам и желание стать достойной, такой, которую можно все-таки полюбить. В общем, дел невпроворот. Вторая — наша общая: на работе, в моей квартире. Стоило ему уйти в душ, как я брала черный камушек iPhone 3S, открывала переписку с ней и пыталась запомнить наизусть все сообщения: «Ты мне снился, ха-ха-ха», «Приходи ко мне на день рождения», «Мы же друзья, ха-ха-ха». Все эти многоточия, смайлики скобочками, их шуточки, которые были для меня задачами со звездочкой. Я хотела разгадать, в чем же секрет этой Ани, в чем ее суперсила? Я хотела украсть ее сокровище и присвоить себе. Ведь только так он сможет меня полюбить. Он точно сможет. Точно же? Да?!

В сентябре ему предложили новую работу, мечту любого журналиста: послать все эти съемки в жопу и сидеть в пресс-службе банка. Наша общая жизнь схлопнулась. Через несколько дней он написал, что у него нет никаких чувств, а я к нему привязываюсь, но лучше-то нам быть друзьями, ведь он ничего не выбирал, все закрутилось как-то само, и вот у меня дома уже его зубная щетка, купленная мной, а не им. Правда, которую я боялась услышать, а он не торопился рассказывать, раздавила меня, как башмак улитку — с хрустом. 

Я взяла первый в жизни отпуск и уехала в Сочи, сбежала из города, оставила их наедине. Курорт Краснодарского края напал на меня со спины: я заболела, простуженная ходила по темным аллеям, не купалась в море, каждый день в кафе парка «Ривьера» официант не хотел принимать мой заказ со словами «Одиночек не обслуживаем». На третий день я встретила своего бывшего парня с его новой девушкой, на пятый — увидела другого бывшего с женой. Все были счастливы. Без меня. Я бы тоже с удовольствием от себя избавилась, бросила бы себя, сказала бы себе: «Дело не в тебе». Нашла бы себе кого-то получше. Правда, не уверена, что у нас было бы взаимно.

Я знаю что он чувствовал себя виноватым. Было же за что. Поэтому после моего возвращения в город он взял и тоже вернулся. Я снова ничего у него не спросила, мне было страшно задать вопрос, который как юла крутился внутри: «Ты что-то ко мне почувствовал не как к другу?», но я его не задала. Саморазрушение — это рост души. Селфхарм — засечки на теле, по которым можно восстанавливать в памяти события. Все стало, как было: он любит посидеть один в ванной, я — в его телефоне.

В знак примирения он решил организовать фотовыставку моих пленочных работ в атриуме банка. Не зря же я каждый день носила с собой один из четырех фотоаппаратов и щелкала действительность. Это было для меня актом любви, лучшим подарком. За такое можно простить многое, например, сообщения от бывшей в три часа ночи. Ну окей, не простить, но закрыть глаза, притвориться, что спишь и не видишь его улыбку, в которой отражается синеватый цвет экрана телефона.

Перед выставкой нужно было расклеить афиши. Делать это без специального разрешения было незаконно, но так даже интереснее. Я выбегала из машины, смазывала доску объявлений клеем, прижимала лист А2 и убегала назад. В какой-то по счету раз я, запрыгивая в машину, ударилась головой о стойку двери и потеряла сознание. 

Несколько дней, включая день открытия выставки, мне казалось, что что-то внутри головы отслоилось и теперь птицей бьется от лба к затылку. Когда физический дискомфорт стал невыносим, я пошла в больницу. Врач посветил мне в глаза фонариком — я зажмурилась, попросил достать пальцем до носа — я промахнулась, сказал пройти по прямой — я шаталась из стороны в сторону. Врач помычал, закусывая звуки колпачком ручки, и сказал, что две недели больничного — это минимум, а сосуд, который червяком ползет по глазному яблоку к зрачку — свидетельство сотрясения мозга средней тяжести. 

Я спряталась в своей башне и днем сидела с закрытыми глазами. Если раньше я была слепа в метафорическом плане, то сейчас выбрала не смотреть туда, где показывают что-то неприятное — дневной свет. Он ставил мне уколы утром и вечером, в обед его сменяла подруга, которая была хранительницей моей тайны — любить того, кто не любит меня. Мы слушали на повторе группу «Обе две», Даша кивала в такт «Когда тебя не было милый, я ходила тут и скулила». Она все понимает, но помочь мне никак не может, может быть, после десятого прослушивания «Пьяный мачо» меня немного попустит, и я прозрею. Любовь же так и проходит, не важно, взаимная она была или нет. Ты просыпаешься, и все, что казалось тебе прекрасным, кажется ужасным. Куда делось волшебство? Непонятно. Закрутилось в сливе в ванной, утекло, впиталось в землю, проросло травой. Ты обменяла свои желания на свободу джинна. Лампа пуста.

Я же была жадная до своих желаний, а сотрясение мозга больше воспринимала как благо: у него нет повода ездить домой или, что хуже, видеться с ней. У него есть один повод — утром и вечером в течение двух недель ставить мне уколы. В последний день больничного, на двадцать восьмой укол, он принес домой два пленочных ФЭДа и сказал: «Выбирай». Я сразу поняла, что второй фотоаппарат для нее, ведь я знала, что в выходные она празднует 23-й день рождения. Знал ли он, что я знаю? Я сказала, что было бы круто оставить два фотоаппарата сразу. Он посмеялся и спросил: «Ань, ну зачем тебе два, у тебя своих четыре?» Мне так хотелось сказать: «А тебе две зачем? Зачем тебе две?» Но я, конечно же, ничего не спросила.

Через пару дней он сказал, что приедет домой поздно, подруга позвала на день рождения. Про фотоаппарат он промолчал, а я промолчала о том, что знаю его подругу так близко, что она могла бы и меня пригласить. Потом легла на кровать и снова закрыла глаза, чтобы не видеть вокруг ничего, даже любви.

…

Я точно знаю, как уходит любовь, но до сих пор не знаю куда. Любовь уходит с красотой. Вот я смотрю первый раз на его худую, голую спину: посередине тянется позвоночник — горный хребет, вниз от которого алыми реками спускаются растяжки. Мне совершенно все равно, что это выглядит как минимум странно. Мне кажется, что вот в этих жгучих полосах столько ненаписанных стихов, которые нелепо вывалятся из меня от нелюбви.

Потом проходит три года и нежность сменяется равнодушием: я смотрю на эту несуразную голую спину, по которой как будто били плетью за все его несказанные слова, за скудные чувства, за молчание, за ложь, за малодушие, за соглашательство на малое, за правило стерпится-слюбится, за каждый ужин, пересоленный от слез. И то, что раньше было очаровательно прекрасным, становится отвратительно ужасным.

Никакой красоты нет, там где нет любви.