Калека (Продолжение)

  Теперь, мой друг, ты знаешь, в каком положении находится дело и что еще остается сделать. Не может быть сомнения, что он последовал за дамами и видел через окно, как спорили муж с женой, и влез в комнату, причем его животное выскочило из ящика. Но этого мало. Нам интересно знать, что случилось в комнате, а рассказать про это может один только он.

  -- Что же, ты хочешь расспросить его об этом?

  -- Конечно. Но это надо сделать при свидетелях.

  -- Хочешь, чтобы я был свидетелем?

  -- Обязательно. Если он откровенно признается -- отлично; в противном случае придется дать знать полиции и арестовать его.

  -- Но застанем ли мы его дома?

  -- Будь благонадежен. Я принял все меры предосторожности. Один из моих мальчиков бережет его, как зеницу ока и последует за ним, куда бы он ни пошел. Мы, наверно, найдем его завтра в Гудзон-стрите, а пока удерживать тебя дальше было бы преступлением с моей стороны. Иди спать. До свидания.

  На следующий день, в полдень мы уже были на месте преступления и потом с Шерлоком Холмсом шли по направлению к Гудзон-стрит. Несмотря на замечательную способность скрывать свои чувства и внутреннее волнение, от моего взора не укрылось сильное возбуждение Холмса. Я же во всех таких экскурсиях, если конечно мой приятель удостаивал брать меня с собою, испытывал не то спортивное, не то нравственное удовольствие и восторг.

  -- Вот эта улица, -- сказал он, поворачивая направо. -- А вот и Симпсон идет с рапортом.

  -- Он дома, мистер Холмс! -- сказал маленький арапчонок, подбегая к нам.

  -- Молодец, Симпсон, ответил Холмс, погладив мальчика по голове. -- Пойдем, Ватсон. Он живет в этом доме.

  Затем мой друг послал через хозяйку свою карточку и велел сказать Вуду, что желает видеть его по очень важному делу. Минуту спустя мы стояли лицом к лицу перед интересовавшим нас человеком, который, несмотря на жаркую погоду, сидел перед камином. В комнате было жарко и душно. Он сидел на стуле, поджав под себя ноги и изогнувшись в три погибели. В общем, он производил впечатление страшного урода, но его лицо, обращенное к нам, хотя и покрытое морщинами и шрамами, носило следы замечательной красоты. Он подозрительно посмотрел на нас своими желтоватыми блестящими глазами и, не говоря ни слова и даже не вставая, пододвинул нам два стула.

  -- Кажется, вы недавно приехали из Индии, мистер Генри Вуд? -- спросил любезно Холмс. -- Я пришел, чтобы узнать от вас подробности смерти полковника Барклея.

  -- Странное дело. Почему я могу знать?

  -- Видите ли, если дело не выяснится, ваша старая знакомая и приятельница мистрис Барклей будет осуждена на смерть.

  Человек вздрогнул.

  -- Я не знаю вас, -- заговорил он торопливо, -- не знаю также, зачем вам знать то, что вы хотите узнать от меня. Можете ли вы поклясться в том, что сказали правду?

  -- Уверяю вас, полиция только ожидает, чтобы она пришла в сознание, и сейчас же арестует ее.

  -- Боже мой! И вы тоже служите в полиции?

  -- Нет.

  -- Какое же вам, в таком случае, до этого дело?

  -- Долг каждого порядочного человека восстановить истину и защитить невинного.

  -- Даю вам слово, что она не совершала преступления.

  -- В таком случае, вы виновны в убийстве полковника.

  -- Нет, и я не виновен.

  -- Кто же тогда, по-вашему, убил полковника Джэмса Барклея?

  -- Его убило Провидение. Но откровенно вам говорю, что я шел туда с намерением убить его. Если бы его не убила собственная совесть, я взял бы на душу грех и убил бы его как собаку. Хотите знать, как было дело? Я не нахожу нужным скрывать его, потому что для меня в этом нет ничего позорного.

  Придется сделать маленькое отступление. Вы видите меня теперь с верблюжьей спиной, с переломанными ребрами, но было время, когда ефрейтор Генри Вуд был самый красивый солдат в 117-том батальоне. Мы стояли тогда в Индии, в местечке Ворти, и жили в казармах. В том же батальоне служил умерший третьего дня сержант Барклей. У нашего знаменщика была дочь, Нанси Дэвой, красивейшая девушка в мире. Два человека были влюблены в нее, но она любила только одного из них. Посмотрев на бедного несчастного урода, греющегося у камина, вы, конечно, станете смеяться, если вам сказать, что человек, в которого влюбилась эта очаровательная женщина, был я. Но несмотря на то, что она любила меня, отец ее хотел, чтобы она вышла замуж за Барклея. Я был ветреный молодой человек, а он был очень воспитанный, сдержанный, и главное, скоро должен был быть произведен в офицеры; но я добился бы ее руки, если бы вдруг не разразилось восстание, которое перевернуло всю страну вверх дном. Наш полк, одна батарея и много простых граждан, детей и женщин, были осаждены в Ворте. Десять тысяч мятежников окружали нас и сторожили, как хитрые терьеры клетку с крысой. Две недели мы выдерживали осаду; наконец, весь запас воды истощился, и единственное средство спастись было дать знать генералу Нейлю, который со своей колонной двигался на север страны. Пробиться через толпу мятежников мы не могли с массой женщин и детей, и потому я предложил пробраться ночью через лагерь бунтовщиков и дать знать генералу Нейлю об угрожающей нам опасности. Конечно, мое предложение было принято с радостью, и я пошел к сержанту Барклею, так как он лучше всех знал страну и потому мог дать мне полезный совет. Он начертил мне путь, по которому можно было пройти незамеченным через ряды неприятелей, и я в ту же ночь, в десять часов, отправился в опасную экспедицию. Удачный исход этого путешествия мог спасти тысячи жизней, но уходя, я думал только об одной.

  Мой путь лежал по высохшему руслу ручья, которое должно было, как мы надеялись, скрыть меня от неприятельских караулов. Но едва я успел завернуть за угол, как на меня напало шесть человек, очевидно, поджидавших меня здесь. В один момент я был сражен на землю ловким ударом по голове и связан по рукам и ногам. Но этот удар в голову был не так чувствителен для меня, как удар в сердце. Из разговора схвативших меня людей я мог вывести заключение, что меня выдал врагам через своего туземного слугу сержант Барклей. Потому-то он так любезно и предложил мне начертить путь, по которому я мог незаметно пройти через вражеский лагерь.

  Впрочем, об этом не стоит много распространяться. Вы сами понимаете, насколько был виноват передо мною полковник Барклей. На следующий день подоспел генерал Нейль и освободил Ворти, но враги увели меня вглубь страны, и много лет прошло с тех пор, пока мне удалось снова увидеть белые лица. Меня ужасно мучили, истязали, я пробовал бежать, но меня поймали и опять мучили. В каком виде они оставили меня, красноречиво свидетельствует мое тело. Некоторые из моих мучителей потом бежали в Непал и захватили меня с собою, а затем перевезли дальше, на север. Вскоре какие-то горные жители напали на моих мучителей и убили их. Таким образом, я освободился от одного рабства для того, чтобы попасть в другое. Но отсюда я скоро бежал и, вместо того, чтобы итти на юг, пошел на север, в Афганистан. Здесь я скитался много лет и, наконец, вернулся в Пенджаб и жил среди туземцев, зарабатывая деньги тем, что показывал различные фокусы. Что за радость мне была вернуться в Англию или даже к своим товарищам таким уродом? Даже жажда мести не могла заставить меня решиться на возвращение домой. Я предпочитал, чтобы Нанси, мои товарищи по оружию думали, что Генри Вуд умер с прямой спиной, чем видели его живым, но похожим на обезьяну шимпанзе. Они не сомневались в моей смерти, и я очень радовался этому обстоятельству. Я слышал, что Нанси вышла замуж за Барклея, и что он быстро повысился по службе, но даже и это печальное известие не могло заставить меня обнаружить свое существование на земле.

  Но когда я состарился, меня стало сильно тянуть на родину. Много лет я мечтал и видел даже во сне светлозеленые поля и холмы милой Англии. Наконец я решил повидать ее еще раз перед смертью. У меня было достаточно денег, чтобы переехать на корабле, а потом я думал жить в местности, где стоят полки, и хотел зарабатывать деньги, показывая солдатам разные фокусы и штуки. Я сам вышел из солдатской среды и потому хорошо изучил их вкус.

  -- Ваш рассказ очень заинтересовал меня, -- сказал Шерлок Холмс. -- Как вы встретились с мистрис Барклей и в каких вы были с ней отношениях, я уже знаю. Конечно, вы последовали за ней и слышали с дороги, как она спорила со своим мужем и упрекала его за вас. Тут вы не выдержали, перебежали через лужайку и вскочили в комнату.

  -- Совершенно верно, сэр. Он сразу узнал меня, но никогда я раньше не видел, чтобы лицо человека могло так страшно исказиться от ужаса. Он упал и ударился головой о железную решетку камина, хотя смерть последовала еще до его падения. Я прочел ее на его лице так же ясно, как сейчас читаю текст на этом камине. Один мой взгляд, подобно пуле, пронзил его сердце.

  -- Ну, а потом?

  -- Потом? Нанси упала в обморок, я взял из ее руки ключ от дверей, так как хотел открыть их и позвать кого-нибудь на помощь. Но потом сообразил, что лучше уйти и оставить их одних, чтобы не возбудить против себя подозрения. В это время я заметил, что мой Тэдди сидел на занавеске. Я машинально сунул ключ в карман, поймал его, посадил в коробку и второпях уронил свою палку, которую не стал даже поднимать, и как можно скорее убежал из комнаты.

  -- Кто это Тэдди? -- спросил Холмс.

  Вместо ответа Генри Вуд перегнулся, открыл крышку ящика, откуда моментально выскочил прекрасный темнокрасный грациозный зверек, с длинным тоненьким носиком, с куньими ногами и прелестными красными глазами.

  -- Да, одни называют его ихневмоном, а другие фараоновой мышью, -- ответил Генри Вуд. -- Он отлично ловит змей. У меня есть здесь одна змея, и Тэдди помогает мне увеселять публику в ресторанах и зарабатывать деньги. Вот и вся история, сударь.

  -- Спасибо. Мы попросим вас повторить ее еще раз, если это понадобится для оправдания мистрис Барклей.

  -- Конечно, я приду тогда, но повторяю: только в таком случае, если это нужно будет для ее спасения.

  -- Вы правы. Хотя Барклей и сделал вам очень много вреда, все-таки не стоит разглашать эту скандальную историю про мертвого человека. Вы достаточно удовлетворены сознанием, что этого человека всю жизнь, до самой смерти мучили страшные угрызения совести. А вот и майор Морфи переходит через улицу. Прощайте, Вуд. Надо узнать, не случилось ли со вчерашнего дня что-нибудь нового.

  Мы нагнали майора Морфи, когда он поворачивал за угол.

  -- А, Холмс, -- сказал он. -- Надеюсь, вы уже знаете, что мы совершенно напрасно тревожили полицию.

  -- Как так?

  -- Да очень просто. Врачи пришли к заключению, что смерть последовала от разрыва сердца.

  -- Еще бы. Проще и быть ничего не может, -- сказал Холмс, улыбаясь. -- Пойдем, Ватсон. Я думаю, нам нечего теперь делать в Альдершотте.

  -- Не понимаю одной только вещи, -- заметил я, когда мы шли на станцию. -- Имя мужа миссис Барклей -- Джэмс, второго звали Генри, почему же она произносила имя Давида?

  -- Это доказывает, Ватсон, что я не такой идеальный наблюдатель, каким вы меня считаете. Очевидно, она произносила это имя в виде упрека.

  -- Упрека?

  -- Да. Давид много грешил и в одном случае взял на душу такой же тяжелый грех, как и сержант Джэмс Барклей. Ты помнишь историю Урия и Варкафебы? Хотя мое знание Ветхого Завета немного и хромает, тем не менее эту историю, насколько мне помнится, ты можешь найти в Первой или Второй Книге Самуила.

Больше коротких рассказов