"Как нам вернуться домой, когда мы одни" 

Автор: Янина Солдаткина

«Эмигранты»

Театральное агентство «Арт-Партнер XXI»

Пьеса Славомира Мрожека

Режиссер: Юрий Муравицкий

Художник: Катя Щеглова

Композитор: Луи Паскаль Лебе

Художник по свету: Нарек Туманян

В ролях: Юрий Чурсин и Игорь Скляр

История, идеальная для антрепризы своей аскетичностью: двое персонажей, музыкант, экран, стулья, пластиковые бутылки, красные носки. Как по щелчку пальцев сюжет и обстановка возникает из ничего: из проговоренных вслух ремарок, из подсвеченного экрана-задника и, конечно, из работы актёров и нашего воображения. В этом смысле эмигранты — не только герои пьесы, но и все мы, соскальзывающие следом за ними, даром что одетыми с иголочки, в адский подвальчик без окон — в ковчег, Коцит, во чрево кита с фиктивными кишками-трубами, в маргиналии, в «достоевское подполье», в горьковское «На дне».

Идея озвучить ремарки, а не воплощать их сценографически, представляется мне на редкость удачной и соответствующей драматургии ХХ века: тут не только Горький, но и Чехов, Булгаков, Вампилов — крутые специалисты по превращению бытовых сюжетов в универсальные притчи. Аналогичный процесс элегантно продемонстрирован и в спектакле «Эмигранты». То, как артисты отважно шагают «из образов» — в сторону, в комментаторов, а потом мгновенно возвращаются обратно в героев пьесы, вносит терпкую нотку отстранения, постоянно напоминая: внимание, здесь — игра, здесь — притча, здесь, если хотите, рождественская новогодняя сказка для взрослых. Вон воображаемый чемодан героя А подозрительно смахивает на мешок с подарками деда Мороза, а воображаемся собачка-копилка героя Х опорожнена к празднику, как и положено любой копилке. …И нам ли не знать, что праздничное застолье в любой момент готово обернуться дракой, поножовщиной и смертоубийством? Трубач трубит, разгоняя и подогревая эмоции, апокалипсическим звуком заполняется вся каморка, герои неминуемо движутся к кульминации, в которой их мир рухнет — не может не рухнуть, проклятый, иначе сказка перестанет быть сказкой.

Тон и лексикон героя А — «политического», интеллектуала, интеллигента – узнаваем до смеха и слез. Этакий сногсшибательный снобизм культурного человека, рассматривающего народного персонажа Х с его деревенской родословной как… как объект своих социально-философских штудий. В интонациях Юрия Чурсина неуловимо узнаются обороты современных сетевых выступлений в жанре «выгуливания белого пальто» собственной правоты и праведности, или, если хотите, тирады булгаковского профессора Преображенского, исследующего ту антропоморфную форму, которую по недоразумению приняло собачье существо.

В ответ Игорю Скляру поразительно удаётся вызвать к своему персонажу Х, скряге и хаму, зрительское сочувствие. (Так, чтобы интеллектуалы вроде меня, узнав себя в театральном отражении, отзеркалив обоих персонажей (одного персонажа в двух лицах) – усмехнулись бы, ужаснулись и устыдились).  За спиной Х осязаемо считывается не банка собачьего корма, но семья, крестьянский хутор, разрушенный катастрофическим ХХ веком, обессмыслившим крестьянский труд…

В конце концов, практик Х честнее интеллигента А — при невозможности достичь поставленных целей он не рассуждает, а действует. И вот тут провокационный цинизм А наконец-то разоблачает сам себя, оборачиваясь подлинным состраданием. Наверное, эту историю можно сыграть так, что оба героя будут зрителям отвратительны. Но в исполнении Игоря Скляра и Юрия Чурсина они получились необычайно человечными. Необычайно — потому что несмотря на… обстоятельства, иронию, социальный, прости господи, антагонизм и проч. Притча слово за слово отшелушивает с них все эгоистичное, противное, ненавидящее, давая наконец если не понять, то хотя бы услышать друг друга.

Размышляя на очень близкие пьесе Мрожека темы взаимодействия языка и деспотии, уверенный в обязательной победе первого над второй, в эмиграции Иосиф Бродский писал: «Свобода — это когда забываешь отчество у тирана». Когда мы понимаем, что нам фактически показан библейский Исход, то финальное освобождение от лишнего обоим героям, вероятно, засчитывается за сорок лет в пустыне. И они, напрямую обращаясь к залу, почти библейскими словами про хлеб и свободу дарят нам надежду. Ту самую, новогоднюю — на чудо, которое в руках каждого.

Музыка замолкает, троица на сцене замирает, пока красный прямоугольник задника постепенно превращается в чёрный квадрат — великое Может Быть.