Как мёртвый слон

Аккуратные длинные пальцы с бесцветным маникюром бегло проигрывают незамысловатую мелодию на клавишах пианино. Это быстрый, ритмичный кадр, который быстро переходит выше, на лицо Марины — она отнимает пальцы от пианино, оборачивается к объективу и от того, как резко она поднимается с табурета, подол её короткого платья взметается вверх. Кадр захватывает только её губы, выкрашенные в неприятный, почти трупный оттенок синего, и Марина, в общем-то, шевелит этими губами под похожие слова песни:

Я боюсь запаха твоих губ…

Это не её голос, он мужской, и совершенно не подходит миловидной Марининой внешности.

Они пахнут как мёртвый слон…

На этих словах Марина резко наклоняется, припадая к полу — на нём лежит скомканный плед с Жениной кровати, и она обнимает его, прижимая к себе. Женя попутно комментирует Феде под руку:

— Здесь нужно реально мёртвого слона вставить на монтаже.

— Бюджета не хватит, — бурчит Федя. Он недоволен: ему кажется, они занимаются ерундой.

— Можно прям некрасиво вставить, не стараясь, — объясняет Женя. — Это как… постирония. Только у нас постфильм.

Федя, не отрываясь от экранчика на камере (он держит её, ручную, сам, потому что команду они, конечно, не собирали), молчит так многозначительно, что Женя как будто бы слышит всё, что он думает. Но Марина верит в свою странную роль, Марина продолжает.

И тяжёлый такой парфюм,

Как внезапный удар веслом…

Женя, входя во вкус, начинает режиссировать вместо Феди:

— Вот тут нужно, чтобы кто-то за кадром держал весло, и ударил Марину по голове. Могу я!

Федя с досадой захлопывает экранчик, выключает камеру и с раздражением — редко присущим ему, потому что Федя почти святой, — говорит:

— Хватит, мы занимаемся ерундой.

Марина, выходя из образа, мажет тыльной стороной ладони по губам, отплёвываясь:

— Какая-то дешёвая помада. Где вы её взяли?

— Это гуталин, — очень серьёзно говорит Женя.

Она вскидывает на него тяжёлый взгляд. Они так и не помирились. Вздыхая, Женя суёт руки в карманы брюк и искренне всем сообщает:

— А мне понравилось.

На подземной парковке, куда они притащили чужой синтезатор, чтобы снять этот странный отрывок песни, прохладно. Марина заворачивается в плед, а Федя ёжится в своей рубашке с коротким рукавом. Жене, глядя на него, хочется забрать плед у Марины и закутать Федю.

Тот, присаживаясь на бетонное ограждение, пересматривает получившиеся кадры, и хотя Женя в очередной раз ожидает оценки: «Это чушь», Федя говорит другое:

— В этом всё равно есть идея, а значит, есть сценарий, — он опускает руки с камерой на колени. — Невозможно снять фильм совсем без сценария. Мы же всё равно что-то планируем.

— Нужно меньше идейности? — уточняет Женя.

— Нет. Нужен сценарий. Если мы снимем без него, все просто решат, что у нас был плохой сценарий, вот и всё.

— Не хочу тебя расстраивать, но если я напишу сценарий, все решат то же самое, — скорбно признаёт Женя, и садится на то же ограждение, что и Федя, только спиной к нему.

Места на этом островке бетона мало, поэтому они вынуждены плотно прижаться лопатками друг к другу. Марина мнётся в этом пледе несколько в стороне, и хотя Женя не видит её лица, ему кажется, что она опять косится на них с недовольством. Может быть, она даже чувствует, как Женя тяготеет к Феде? Говорят, это всегда видно со стороны.

— А я думал, это будет картина про мои чувства к Марине, — задумчиво произносит Женя, закидывая голову чуть назад — и Федины кудри щекотно касаются затылка. — Тоже про губы, которые пахнут, как мёртвый слон… — едва он говорит это, и в висок прилетает сильный, крепкий удар до мерцающих звёздочек в глазах.

Ухо, со стороны которого удар пришёлся, на несколько секунд глохнет, и поэтому Женя слышит голос Марины как будто издалека:

— Ты совсем уже ахуел что ли?!

— А вот это было как удар веслом, — морщась, замечает Женя, и потирает ладонью ухо.

— Жаль, ты не притащил весло, я бы тебе его в жопу засунула!

— О, как много страсти в наших отношениях.

Бедный растерянный Федя вскакивает с ограждения, беспомощно призывая успокоиться:

— Ребят, да вы чё… Женя, ты зачем так говоришь?.. Марин, ты…

Он подаётся к ней, будто хочет дотронуться или забрать в объятия, но она, укутанная в этот плед, как в палантин, резко делает шаг назад от Феди и, разворачиваясь, уходит. Ещё некоторое время с её стороны слышны отголоски любезных пожеланий:

— В жопу идите оба! Голубки! Можете хоть потрахаться, я вам больше не мешаю!

Женя, у которого перед глазами только-только проясняется после удара, поднимает их на Федю. Федя потерянно смотрит на него в ответ, и Женя улыбается:

— Давай? — в смысле: «Давай потрахаемся?».

Федя, не оценив шутку даже полуулыбкой, срывается с места:

— Марин, стой!

Женя печально хмыкает:

— М… Ну беги, беги.

Он встаёт с ограждения, делает несколько шагов к синтезатору, и пробует повторить мелодию, которую так легко наигрывала Марина. Сбивается. Пробует ещё раз и снова сбивается, незамедлительно приходя к выводу: музыкального таланта у него тоже нет. Вообще никакого нет.

Женя складывает инструмент, как гладильную доску, и оказывается перед необходимостью тащить тот теперь в одиночку до общаги, а там — до шестого этажа без работающего лифта. Сюда они принесли его вместе с Федей, но Федя, как это обычно бывает, променял друга на юбку — удрал за красавицей. И так почему-то жалко себя становится именно в этот момент — когда тяжеленный синтезатор, бесконечный путь по парковке, а потом долгий-долгий подъём наверх, — что Женя хочется от всего этого по-детски заплакать: ну почему, почему он за ней побежал? Они ведь вместе притащили сюда пианино…

И идея в итоге у него дурацкая. И ничего снять не получилось. И Федя недоволен. И опять Женя самый плохой, а все вокруг самые хорошие, но синтезатор Гене-звукарю возвращает почему-то он, а не эти двое — добрые и порядочные.

— Суки все, — злобно заключает Женя, заходя в свою комнату, и громким хлопком двери заставляет вздрогнуть неожиданного гостя.

А в его комнате гость: Федя, склонившийся над ноутбуком, но сразу воровато выпрямившийся, как только Женя его застукал. Не сразу становится понятно, что происходит:

— Ты чё здесь забыл? — неприветливо интересуется Женя. — Ты же за Мариной убежал, я думал, опять её в своей комнате ебёшь.

Федя так сконфужен своим подглядыванием в чужой ноутбук, что на эту Женину реплику даже не морщится. А у Жени, пока он водит глазами между мерцающим экраном и тускнеющими от стыда Федиными глазами, только сильнее разрастается уже поселившийся зачаток обиды: он же там… он же там писал… такое! А Федя просто вломился в его тайну, в его секрет, потрогал его грязными руками и бросил на место. Даже не положил, а бросил, судя по тому, как он торопливо подобрался, стоило Жене разоблачить эту подлость.  

— Жень, прости, дверь была открыта, я хотел плед занести… — он как-то растерянно указывает большим пальцем на ноутбук за своей спиной, а потом прямо спрашивает: — А это что?

— Тебе какое дело?! — рявкает Женя, чувствуя, что если не разозлится, то заплачет.

— Это очень хорошо написано, я прочитал только первый абзац, но мне…

Федя не успевает договорить, потому что Женя, не выдерживая стыда (а ему стыдно за каждое слово, написанное там!), бросается на него, сбивая с ног. Ему хочется драки, войны, крови, ему хочется избить и быть избитым, но он не может сделать такого с Федей, и поэтому только бестолково возит его по полу, держа за грудки, пока сам сидит сверху и бессмысленно повторяет:

— Нельзя было читать! Тебе нельзя быть читать! — как хозяин, тыкающий питомца в его же дерьмо.

Он приподнимает Федю за рубашку, встряхивает и отпускает снова, чтобы ударить хотя бы об пол, раз самому не хватает решительности. Тот не сопротивляется, только жмурит глаза, и с какой-то беспомощностью в лице ждёт того самого удара, но его всё не случается и не случается. Женя не может. Ему кажется красивым это лицо, а сам Федя таким маленьким и хрупким, что можно ненароком сломать. Он не хочет ломать. Женя, может быть, всех хочет сломать, включая себя самого, но не Федю.

Он слезает с него, отползает в сторону и, забиваясь в угол между стеной и шкафом, всё-таки делает это — начинает плакать. Две крупные слезы одна за другой сбегают по щеке, и Женя торопливо стирает их рукой, шмыгая носом. Федя, садясь, смотрит на него, но он прячет взгляд, отворачиваясь к стене.

— Я почти ничего не успел прочитать, — тихим голосом оправдывается Федя. — Я просто люблю, как ты пишешь, а этот текст… Мне показалось, он совсем другого уровня.

Конечно, другого уровня. Его ведь писала не Полина, не лауреат всех провинциальных литературных конкурсов.  

Но Федя добавляет:

— Намного лучше.

Женя, не приняв это всерьёз (всё-таки приложил Федю башкой что ли?), ворчит:

— Чё ты несёшь…

— Нет, правда, — Федя на коленках подбирается ближе к Жене и, заглядывая в лицо, как верный пёс, просит: — Разреши дочитать.

Женя, поджав колени к себе, а руки сложив на коленях, смотрит из-за них мокрыми глазами, и думает: ни за что. Но сначала требует в ответ:

— Покажи свой фильм.

Федя тяжело вздыхает, видно, как ему не хочется. Это тоже какой-то секрет — может быть, не меньше Жениного.

— Если потом дашь почитать, покажу.

— Дам почитать, — легко соглашается, зная, что любое обещание можно забрать обратно.

Женя не слишком серьёзно относится к словам для человека, который решил зарабатывать словом. Федя ещё некоторое время сидит рядом, очень задумчивый и серьёзный, а когда поднимается на ноги, негромко обещает:

— Сейчас принесу, — и уходит.

Жене в этот момент почему-то становится страшно. Перед правдой всегда становится страшно: вдруг она откроет ему о Феде какие-то неприятные, непереносимые знания? Прямо как Женин текст — о Жене. Настоящее искусство жестоко в своей честности, её не всякий может принять.