Как мы здесь оказались? И чё!?

Под «здесь» имеется в виду оглядеться и посмотреть на мир, в котором мы живем. Но если просто перечислить эффекты научного прогресса и зафиксировать скорости, на которых мы существуем, это не даст нам масштабов и реального понимания пропасти, к которой катимся - а мы, сторителлеры, катимся. Поэтому начну издалека.

Раньше мир был словно лоскутное одеяло: в каждой стране свой язык или наречие, одежда, культура, деньги, даже время считали по-своему, свои карты мира и названия для каждого и каждой. Объединиться для работы над чем-то представляло собой невероятную задачу, которую люди часто решали в уме. И именно этой задаче согласованного выполнения больших проектов массой незнакомых людей было посвящено воспитание.

Например, что такое дворянская честь? Чтобы сотни незнакомцев совместно строили собор или десятки тысяч - воевали на другом конце континента, нужна была гарантия, что, как минимум, вассал короля не придаст, а в случае строительства не украдет всё. Такой гарантией становилась дворянская честь. Сейчас бы мы сказали, что личная честь выступала как первая ERP-система доверия.

Король посылал вассала за пять тысяч километров и был уверен: приказ исполнится без прямого контроля.

В сохранении своей чести виделся высший СМЫСЛ. Честь вбивалась в мальчиков и девочек с момента как они учились говорить. В 12 мальчики становились оруженосцами рыцарей — действующих боевых ветеранов. К 16 они уже четыре года таскали щиты и курьерские свитки сквозь стрелы. Выжившие и заслужившие похвальные письма превращались в «суперменов» автономии: решительных, физически и ментально заточенных под реализацию чужой воли без внешнего контроля.

Для девочек честь тоже была операционной системой — только интерфейс отличался. Их учили не встречать в строю конную лавину, а беречь репутацию рода. В 12—14 лет будущая «леди‑узел договора» уже вела домашний счёт, знала трактаты и рецепты трав, умела говорить на языке соседних герцогств. Потеря девичьей чести — не просто личный крах, а разрыв кредитного рейтинга целой фамилии: сорвись один «узел» — рассыплется сеть вассальных браков, товарных заёмов, политических клятв. Потому юных графинь сопровождали дуэньи так же неотлучно, как оруженосцев — меч. Девичья честь была «SSL‑сертификатом» династии; за её сохранение семьи шли на кровную месть и целые междоусобные кампании. Каждый поступок имел последствие, каждое решение имело смысл.

Честь работала как API удалённого управления. За её сохранение шли на дуэли и даже на смерть. Можем мы сейчас такое себе представить?

Затем появился модерн с его книгопечатанием. Стало возможным передавать информацию массам в оригинальном виде. Интерпретировать всё единообразно. Начинает приходить коллективизм. Уникальность талантов и жесткого отбора людей по воспитанию начинает терять СМЫСЛ. Стандартизированные чертежи, коды, уставы взяли на себя роль гарантии.

В сухом остатке победило «количество х технология».

Паровая машина доставляет грузы, пока корабельный священник ещё только молится о попутном ветре — в чём теперь смысл молитвы?

Трактор вспахивает гектар за час, где раньше трудились двадцать батраков — в чём смысл нанимать батраков?

Телеграф передаёт приказ мгновенно, и начальник меняет план кампании «по живому» — в чём смысл воспитывать автономного рыцаря, если его всё равно поправят через минуту?

Стандарты карт, чертежей, времени и языка подогнали планету под единую линейку: когда измеритель одинаков, побеждает тот, у кого больше рук и выше давление пара.

Нужда в «суперменах автономии» исчезла — прежний герой оказался избыточным, а значит безработным, потому что его raison d’être — личная честь как гарантия — устарел вместе с конной почтой. Люди начали «мельчать» не физиологически, а по шкале прежних добродетелей: уже не требовалось держать чужую линию во имя далёкой, абстрактной идеи — достаточно было держать руку на проводе и ждать следующего кода Морзе.

Что было... хорошо!

Во всяком случае, весь мир оптимистично смотрел в будущее. Мир становился единым культурным пространством, где стирались границы. Все получили возможность общаться со всеми.

Да, старые смыслы исчезали, но из трения миллиардов друг о друга вспыхивали новые глобальные смыслы:

• всемирные промышленные выставки превращались в «собор прогресса», где паровоз и телеграф объявляли: границы сжимаются — человечество одно;
• прокладка Суэцкого и Панамского каналов преподносилась как «сшить моря ради общей торговли и единого будущего»;
• Жюль Верн, Уэллс и целый легион фантастов продавали идею, что Луна и дно океана — всего лишь «следующие станции цивилизации»;
• лозунг позитивистов — «Наука служит миру -> мир служит науке» — звучал как литургия нового века.

Это привело к всплеску науки и литературы, к появлению титанов мысли, включая Маркса, Дарвина, Эйнштейна, и прочих...

А также к двум мировым войнам. И какой в них был смысл, думаем мы теперь?

Но дважды устроившие мировую резню сто лет назад видели смысл — громкий и адресный:

• Француз под Верденом верил, что удерживает редут ради «спасения цивилизации от прусского варварства».
• Немец шёл «возвращать утраченный Lebensraum» и доказывать мощь рейха.
• Американский рабочий, клепая «Либерти‑шип» в три смены, считал: каждая заклёпка — гвоздь в крышку диктатуры.
• Советский инженер ночевал у станка, потому что «три танка в сутки = день ближе к Победе».

Сегодня эти лозунги читаются как пропаганда, но тогда они цементировали миллионы — так работает большой смысл, запитанный скоростью эпохи.

Сегодня мы ушли от телеграфа так же далеко как телеграф от голубиной почты. Время стало стандартом, который ежедневно при помощи интернета миллиарды устройств выверяют на атомные часы. Все научные данные доступны любому на его языке. Никогда еще даже в самых тоталитарных современных обществах у человека не было столько свободы распоряжаться своим телом, временем, кажется, каждому доступны реально все области человеческого опыта.

И внезапно, впервые в истории в таком массовом порядке мы вдруг должны искать ответ на вопрос: а ЧТО МЫ хотим? И следом, еще более непонятный вопрос: а зачем? Или как теперь принято спрашивать у молодежи: и в чём смысл? Или даже так: а смысл?