Kadzu

Вкус рисового вина выветрился с губ Кадзу, оставив только приторную сладость сахарной ваты, купленной у храма. Лепестки сакуры падали беззвучно, оседая в рыжей шерсти и на его ладони, замершей на тёплом боку.

Лисица дремала, свернувшись клубком у него на коленях.

Горячая. Даже сквозь густой мех её кожа обжигала, как угли давно прогоревшего костра. Пальцы Кадзу размеренно двигались от острой макушки к основанию хвоста, зарываясь в подшёрсток. Белый. У корней рыжий. Пламя, взятое в плен его грубой лапой.

Она фыркнула. Коротко, влажно, дёрнув носом. Ей снилось что-то беспокойное: задние лапы слабо скребли воздух, а из горла вырвался тихий, скулящий звук. Стон охотницы, упустившей добычу во сне.

— Тш-ш-ш.

Голос Кадзу прозвучал глухо, как камень, брошенный в колодец. Он провёл ладонью по загривку, сжал чуть сильнее так, как она любила. Скулёж оборвался, сменившись утробным урчанием. Вибрация прошла сквозь его бёдра, отозвалась где-то в груди. Живая. Тёплая. Его.

Чёртово дерево продолжало осыпа́ться. Один лепесток упал лисе на нос. Она чихнула резко, по-звериному всем телом, и приоткрыла глаза. Янтарные. С вертикальным зрачком. Бесенята внутри проснулись и уставились на Кадзу с укоризной: «Посмел остановить ласку?»

— Хорошая, — выдохнул он, возвращая руку к её ушам.

Язык у неё был шершавый, как наждак. Она лизнула ему запястье раз, другой, задерживаясь на въевшихся в кожу старых шрамах. Туда, где когда-то впивался металл арены. Его пальцы дрогнули. Лисица замерла, склонив голову набок, и издала тихий вопросительный тявк.

— Ничего, — сказал он. — Всё прошло.

Ложь. Такое не проходит. Но когда её горячий язык снова прошёлся по рубцам, боль на мгновение стала просто воспоминанием.

Тяжесть катаны напомнила о себе, врезавшись рукоятью в бедро. Кадзу сместился, укладывая клинок удобнее, и лисица недовольно взворчала, потревоженная движением. Пришлось чесать ей за ухом, пока веки её снова не отяжелели. Сдалась. Вытянулась в струнку, подставив пузо небу розовому от этой проклятой цветочной гнили.

Моно но аварэ. Печальное очарование бренности. Он ненавидел сакуру. Она пахла похоронами. Пахла пеплом деревни, которую сожгли как раз когда вишни стояли в цвету. Мать. Отец. Сестра. Крики, превратившиеся в розовый снег.

Лисица перевернулась на бок и носом ткнулась ему в живот, туда, где под курткой билось сердце. Глухо, размеренно. «Мэй, Мэй, Мэй» слышалось ей, наверное, в этом стуке. Он не спрашивал. Он просто положил ладонь ей на голову, чувствуя, как вздымаются и опадают рёбра.

Она была единственной причиной сидеть здесь, под этим глупым деревом, и вдыхать сладкий запах смерти.

Ворон на ветке каркнул, сорвав каскад лепестков. Лисица дёрнула ухом, но не проснулась. Только хвост пушистый, невесомый мазнул по его щеке, заслонив на секунду весь мир. Кадзу прикрыл глаза. Всего на минуту. Всего до сумерек, когда тени станут годны для того, что он умел лучше всего.