КПО - Вожди и институты

О моя любовь, я знаю, ты мой кэндимэн.
И о моя любовь, твоё слово — команда для меня...
Иди со мной, дорогая.
Я твой сладкий сахарный кэндимэн.

Lollipop (Candyman) - Aqua

Если ваша демократия зависит от воли одного конкретного человека, значит, вы живете не в демократии (и даже не в её выхолощенной версии в виде элитистской демократии). Представление о том, что один человек не может быть гарантом свобод, а шире — стабильной работы системы, существует уже несколько веков. Автократы маскировались под ставленников потусторонних сущностей, народа (нередко такой же потусторонней сущности для них), традиций и норм, тайных пружин более сложной и разветвленной системы, но даже так современная им мысль приходила к недостаточности подобных форм: либо такие правители сами создавали институты, которым можно было бы делегировать часть власти, либо сами управляемые в ходе борьбы навязывали им изменения. Разумеется, процесс никогда не был однонаправленным: вершина пирамиды власти постоянно то сужалась, то расширялась, но сама логика усложнения и разрастания общества ставила больше задач и делала эти задачи более комплексными.

С конца XVIII века процесс получил новый контекст в виде распространяющихся идей Просвещения. Появляются движения, требующие большей представленности простого населения и более равного распределения полномочий. Такие движения были и ранее: можно вспомнить как коммунальные революции, так и религиозные восстания. Но, в отличие от предшественников, эти движения были настроены на изменение всего государственного организма в целом, а не отдельной его территории. Стоит отметить развитие тайных организаций, которые также уже встречались по ходу истории, но были либо настроены только на политический захват власти без изменения самой структуры, либо на личное религиозное спасение и спасение сторонников. Именно из этих тайных политических организаций, новых по своим целям, позже и появятся современные партии.

Тем не менее, роль партии в процессе создания государства модерна тоже не следует преувеличивать. Большую роль в её работе играли другие структурированные иерархические институты, также берущие свои истоки в XVIII веке. Сюда относятся профсоюзы, СМИ, частично профессиональные ассоциации. Отдельно стоит упомянуть традиционные религиозные организации, так как они, хотя и имеют другую историю происхождения, играли схожую роль: будучи иерархическими институтами с определённым управленческим ядром, они могли конвертировать своё влияние на массы в какие-либо политические уступки со стороны государства.

С одной стороны, подобные формы организаций были результатом имеющихся технологий и самого генезиса таких организаций. С другой стороны, имея схожую с государством структуру, они легче кооптировались в межэлитные противостояния, становясь такой же органической частью элиты. Такое положение давало рядовым участникам уверенность в сохранении стабильности своих прав, так как иначе, потеряв поддержку, их элитарные представители потеряют членский билет в среде элиты (Бакунин называл её «заговором»). С другой стороны, такие организации могли в лучшем случае медленно двигать элитарный консенсус, так как иначе был риск разрушить саму структуру, где они занимают весомое положение. А это уже противоречило их интересам как представителям той самой системы.

Переход от партий к слабо структурированным и потому неподдающимся институциализации движениям был логичным ответом на кризис иерархических организаций. Но они страдали другой проблемой: их стихийность не могла обеспечить как долгосрочное планирование, так и в принципе ведение какой-либо постоянной деятельности. Для мирового левого движения положение дополнительно усугубилось после развала Советского Союза как символического поражения всего левого проекта. Это было частично компенсировано распространением «победившего порядка», где партии (в том числе левые), как органичная черта либеральной демократии, смогли вернуться к минимально проактивной роли.

Описанный процесс, в силу некоторых особенностей, более актуален для левых организаций и движений, но во многом касается и правых. У последних есть разве что то преимущество, что «кризис левой альтернативы» скорее дал им дополнительных очков авторитета, хотя и не стал принципиальным решением их проблем. Разумеется, распространение либерально-демократической идеологии усилило позиции подобных организаций, но продолжавшийся процесс атомизации подкашивал постоянный электорат. Результатом наложения тенденций стал популизм как единственно возможная форма политики, так как чтобы оставить за собой уже разочарованного избирателя, нужно постоянно агитировать к новому (при том что солидарность внутри отдельных сообществ также сильно уменьшилась, чтобы прицельно работать по ним).

Со временем убеждение в работе либерализма самого по себе прошло, а популистская политика и атомизация остались. Добавим сюда в целом разочарование в партиях как неспособных кардинально изменить что-либо, разочарование в движениях, и мы получим вождизм как веру в сильного лидера, который одной своей волей может всё изменить. Характерной чертой такого лидера будет противопоставление себя системе, так как «система» внутренне измениться не может. При этом подобную «несистемность» могут разыгрывать и политики, которые сами несколько лет занимали ведущее положение в системе. В такой парадигме «вождю» позволено делать всё что угодно, потому что только он может быть агентом изменений и, соответственно, если он этого не сделает, то никто этого не сделает и всё останется по-старому.

Скорее всего, вы подумали об авторитарных режимах или режимах, тяготеющих к авторитаризму. Но эта проблема касается левых в куда большей степени, чем можно подумать. Социалисты и околосоциалисты стали президентами, продвигая себя как несистемных и ранее не принадлежащих каким-либо движениям. Ярче всего это заметно в избирательных кампаниях левых президентов в Южной Америке, однако сплошь и рядом подобное видно и в Европе. Новая левая партия в Великобритании собирается вокруг одного лидера — Джереми Корбина. Из речи сторонников Меланшона ясно следующее: ««Непокоренная Франция» и Меланшон — братья-близнецы. Мы говорим “Меланшон” и подразумеваем «Непокоренную Францию», мы говорим «Непокоренная Франция» и подразумеваем – Меланшон». С «Союзом Сары Вагенкнехт» всё ясно уже на уровне названия. Даже тот же Мамдани по факту продвигается как новый вождь, способный только на силе своей харизмы и твердости своих убеждений проводить успешную социальную политику (хотя тут весьма важен контекст слабой представленности левых в США вообще).

Иметь харизматичного лидера нормально как для партий, так и для движений. Ненормально, когда этот лидер по сути замещает собой всю свою команду. Возможно, такое положение с нами ещё на долгий срок — мне кажется, что сама логика атомизации и мышление противостояния «человек против человека» или «человек против системы» вместо «группа против группы» размывает представление о коллективных интересах и напрямую влияет на то, чтобы отдать предпочтение именно вождю, а не организации. При этом подобные вожди, с одной стороны, не контролируются своими товарищами или крупными социальными движениями, из-за чего им гораздо легче принять свои интересы как интересы элиты и действовать в рамках элитарного заговора, а с другой стороны, нет никого, на кого бы они могли серьёзно положиться при проведении левой политики, чтобы не прогнуть свою политику как под других политиков, так и под бизнес-элиты.

Придя к власти, подобной царской, революционеры сами становятся царями. Получив власть Прометей становится Цезарем.