— КОРЗИНОЧКА, ИДИ СЮДА!

ГРОМКИЙ КРИК РАЗВЕЯЛ ТИШИНУ КОМНАТЫ
@
ОТОРВАВ ВЗГЛЯД ОТ ИГОР, ТЫ ВЯЛО ПОПЛЕЛСЯ В ЗАЛ, СЛЕДУЯ ЗОВУ МАТЕРИ
@
— ДА, МАМ?..
@
ОНА СИДЕЛА, ОКРУЖЕННАЯ СТАРЫМИ ПИСЬМАМИ, ОТКРЫТКАМИ, ФОТОГРАФИЯМИ И ПРОЧЕЙ ЛАБУДОЙ, СТОЛЬ ЦЕНИМОЙ ЛЮДЬМИ
@
— СЫНА, У МЕНЯ ДЛЯ ТЕБЯ ЕСТЬ ЗАДАНИЕ: ТЕБЕ ВСЕ РАВНО НЕЧЕГО ДЕЛАТЬ. РАЗБЕРИСЬ ЗДЕСЬ: ОТКРЫТКИ — ОТДЕЛЬНО, ПИСЬМА — ОТДЕЛЬНО, ФОТОКАРТОЧКИ — ОТДЕЛЬНО. ВСЕ, КАК ПОЛОЖЕНО. ВСЕ РАВНО ЛУЧШЕ, ЧЕМ В ТВОИ ИГОРЫ ИГРАТЬ!
@
ТЫ ПОКОРНО ПОВИНОВАЛСЯ И СЕЛ НА МЕСТО МАТЕРИ
@
СЕЙЧАС ТЫ ОЩУЩАЛ СЕБЯ ХОМОЙ БРУТОМ, ОЧЕРЧЕННЫМ КРУГОМ ОТ НЕЧИСТИ
@
ТЫ ПРИНЯЛСЯ ЗА РАБОТУ
@
@
@
ПОСТЕПЕННО СТАЛА РАЗГРЕБАТЬСЯ СТЕНА ИЗ БУМАГИ, НАЧАЛИ ФОРМИРОВАТЬСЯ КУЧКИ (ИЗ КАРТОНА ИЛИ ФОТОГРАФИЙ)
@
ТЫ ВЗЯЛ В РУКИ КОНВЕРТ
@
НЕ ОСОБО ЗАПАРИВАЯСЬ, РЕШИЛ ОТКРЫТЬ ЕГО И УЗНАТЬ СОДЕРЖИМОЕ
@
ЭТО БЫЛИ ПИСЬМА, НАПИСАННЫЕ ТО АККУРАТНЫМ, ТО КУРИНЫМ ПОЧЕРКОМ, НО, В ОТЛИЧИЕ ОТ ТОБОЙ КОГДА-ЛИБО НАПИСАННОГО, ЭТОТ ТЕКСТ БЫЛ ЧИТАБЕЛЬНЫМ
@
БЕГЛЫМ ВЗГЛЯДОМ ТЫ ОКИНУЛ ЛИСТЫ СТАРОЙ БУМАГИ
@
СУДЯ ПО СОДЕРЖИМОМУ, ИХ ПИСАЛА ДЕВУШКА
@
ТЕБЯ ЭТО ЗАИНТЕРЕСОВАЛО, СКОРОСТЬ ЧТЕНИЯ СТАЛА МЕДЛЕННЕЕ, ТЫ ВСЕ БОЛЬШЕ ПОГРУЖАЛСЯ В ТЕКСТ...

***

«Здравствуй, милый мой Сашенька! Ты далеко, но благо у нас есть почта, и я могу писать тебе. Сегодня двадцать шестое октября. Холодно, особенно у Невы. Но я хожу к реке только за водой, однако даже так появляюсь там ежедневно, обычно с самого раннего утра, около пяти часов, когда темно, а обстрела еще нет.
Ленинград опустел. Четыре месяца идет война. Немцы обстреливают нас каждый день, без разбору по времени. Очень многие гибнут. А еще очень хочется есть, еды мало, очень мало. У каких хитрецов еще можно купить, обменять на драгоценности, но их и не найдешь!
Соседка моя, Клавдия Михайловна, умерла третьего дня от голода. Мне страшно. Никогда мне не было так страшно, милый Саша, никогда! Но больше я боюсь за тебя. Я боюсь, что шальная пуля убьет тебя. Нельзя про такое думать, нельзя ни в коем случае! Вернись! Вернись ко мне, я тебя очень жду!»...
Это было первое письмо, которое Слава Сычев зажал своими пальцами. Его смутило не содержание, а, скорее, автор письма и его давность. Некая Валентина из блокадного Ленинграда, которая пишет письма...
Слава взял второе письмо и принялся читать. Бумага была порвана поверху, и изгибы букв начинались от самого края.
«Ах, Саша, ты будешь гордиться мною! Я помогаю в больнице. Не санитарка, но пока и не медсестра. Перевязываю раненых, пою, кормлю их, пою им. Письма под диктовку пишу. Они ведь, знаешь, такие же ребята, как и ты, им тоже по восемнадцать, по девятнадцать лет. Есть, правда, и постарше. Из всех, кого встречала, самый взрослый – Николай Аркадьевич, ему сорок девять. У него нога сломана, там где, знаешь, икры, очень тяжелый перелом. Николай Аркадьевич всегда курит трубку и говорит мне, когда я грущу: «Не унывай, Валька! Тебе шестнадцать лет – молодая девка! Вся жизнь впереди! Я пожил, я тебе говорю. Даже сейчас, с переломом ноги, есть у меня табак. Он со мной всю жизнь, — а затем он протягивает мне свою табакерку и добавляет: – Ищи того, кто с тобой будет всю жизнь. С ним тебе любые тяготы будут в легкость!». Он – удивительный человек. Я его очень уважаю, хотя иногда он говорит страшные вещи о войне и о правительстве.
Кушать хочется. Хлеба мало дают, да там и хлеба-то... Как выживу – найду каш, сварю себе. Мяса пожарю!
Ты помнишь, Саша, соседку, Лену Бехтиреву? Такая рыжеволосая, солнечная, радовалась всегда, улыбалась... Она ушла в медсестры в середине августа. Не так давно написала мне. Говорит, что познакомилась с каким-то офицером. Ну, пусть будет счастлива!
А вот мама Ленкина умерла от голода...
Моя тетя тоже хворает. Ноябрь, она простыла, работать не может, а поэтому паёк на нее полагается меньше. Она очень голодная, тает на глазах. Чувствует мое сердце, недолго ей осталось. Помнишь, как она раньше пела? Ведь все улицы слышали ее прелестный, разливающийся, будто река, голос! Она соловьем пела! А теперь?.. Еле хрипит. Исхудала страшно. Одни ее синие глаза будто есть!
Как ты, Саша? Ксения Федоровна спрашивает про тебя. Она все еще преподает в школе. Дети еще учатся. Я изредка тоже бегаю, стараюсь не запускать. Где-то раза два в неделю – смотря как получается. Задания беру: война войной, а учиться надо!
Недавно была в парке, там, где мы с тобой всегда гуляли. Возвращайся, Сашка, я жду...»
А дальше листок опять обрывался, но можно было предположить, что это было окончание. Почти все письма Вали заканчивались одинаково: сообщением, что она ждет своего Сашку. Но некоторые письма – были лишь обрывками, полными различных описаний:

«Я зашла в тихий переулок около нашей школы, возвращаясь после получения хлеба: показалось, будто кто-то зовет меня, будто чей-то знакомый голос взывал ко мне. Ноги тут же повели туда. Когда я оказалась там, я почувствовала, что чьи-то холодные пальцы сжали мое горло. Мне стало очень страшно. Я стала задыхаться. Не отпуская авоську с хлебом, я попыталась разжать оковы на моей шее.
Дикие, обезумевшие люди! Как только авоська оказалась выше, человек, что схватил меня, вцепился в мешок. Он пытался отобрать у меня его. Только тогда я развернулась и... обомлела! Это был Иван Саввич, помнишь его? Преподавал у нас литературу. Он всегда был достаточно крупным, он был красивым, молодым, а сейчас?.. Страшно исхудал, постарел, щеки ввалились. Он был весь в саже, хотя я знала, что он не работал. Он и не преподавал. Отнимал хлеб, когда ему не хватало. Его глаза были полны ужасающей злобы, он был в гневе, когда вновь набросился на меня. Я ударила его, что есть силы, в живот. Он отскочил, скорчившись, и что-то пробурчал про хлеб. Вдруг в нем будто проснулась совесть, он стал плакать и просить прощения, сказал, что должен делать так, потому что страшно голоден и чувствует, что скоро умрет. Слезы стекали из его почерневших глаз, текли по сухой, обмерзшей, заветревшей коже. Внезапно, снег легкими, колкими крупинками начал лететь с крыши. «Прости меня, Валя», — прошептал он и упал. Иван Саввич умер, а его тело засыпали крупинки снега».
«Я видела твою семью. Совершенно случайно. Я встретила их у реки, когда был сбор воды. С ними все хорошо. Они целы. Помогают в госпиталях, больницах. Они тоже ждут тебя. Я очень хочу помочь тебе и им. Я дала несколько книг твоим родителям. Сейчас я ищу покоя лишь в книгах. Жаль, что читать можно только днем, пока светло, а днем я работаю. Зато работа моя дает возможность читать: я читаю книги солдатам. Это им очень нравится. И мне нравится».
Громкий крик за окном, и Слава вздрогнул, разжав пальцы. Письма вылетели из рук. Верхним стало лежать следующее:
«Саша. Я осталась одна. Мама ушла и не вернулась. Я искала ее повсюду, но ее нет. Кто-то сказал, что видел ее, идущей к реке. Саша, я жажду встречи с тобой. Один ты у меня остался.
Я стала задумываться на тему, зачем живет человек. Вот зачем ты живешь, Сашка? Я знаю, что ты скажешь. Живешь для того, чтобы «строить коммунизм». Только я тебя спрашиваю не как товарища Лисенкова, а как простого Сашку, которого знаю уже столько лет. Зачем ты живешь?
А я знаю, что я отвечу. Я живу, чтобы жить. Чтобы жить, а не существовать! Чтобы что-то нести, чтобы оставить свой след, своими делами, своими мыслями. Я помогаю этим солдатам, я пишу им письма от лица их девушек для того, чтобы они жили! Чтобы они шли и защищали нас! А мы, отплачивая им, совершали благие дела. И я не о мнимой благотворительности, какая была в царское время. Нет. Это все чушь собачья! Твое благо не в том, что ты помогаешь кому-то, а в том, что ты даешь людям то, из-за чего они потом не будут нуждаться в помощи!
Но я не отрицаю, что людям помогать необходимо. Всем когда-либо будет нужна помощь. Особенно одиноким людям. Нет, особенно взрослым людям. Да, именно взрослые – самые несчастные люди. Поэтому детство – самая счастливая пора. Потому что нет счастья во взрослой жизни. Точнее, оно есть, но с течением времени ты острее начинаешь чувствовать то, в чем нуждаешься. То, что ты хочешь. Люди, живущие одни, ищут счастья с кем-то. Люди, живущие с кем-то, хотят детей. Люди, живущие с детьми, хотят или свободы, или быть без детей, или что-то для детей. Нет счастья.
Зато я знаю твердо, что я хочу. Я хочу выжить, хочу дожить до конца блокады, до конца войны, хочу встретиться с тобой, посмотреть в твои синие глаза, в которых укрыто небо, хочу коснуться твоих бледных рук, хочу знать, что кто-то есть рядом, что я не одна».
Под этим листком лежал следующее письмо:
«Три дня назад я шла мимо ДК. Там стояла девочка, маленькая, лет двенадцати. Вся в снегу, из-под шапки торчит взъерошенная коса. Тощая-тощая! Без слез не взглянешь! А глаза у этой девчонки черные, такие черные, будто из самой ночи созданы! Брови такие же. Скулы широкие, а сама голова маленькая. Из-за этих скул лицо кажется шире, хотя щеки впалые. Поэтому и смотрится так страшно. Я иду мимо нее, а она пошла за мной. Ну... как пошла... поковыляла. Ноги подкашиваются. Идет и кричит: «Тетя! Тетя, подождите!». Я остановилась, не намного быстрее ее я иду. Она подошла, схватила меня за руки (а пальцы у нее – леденющие!) и шепчет: «Тетенька, я одна осталась! Помогите мне!». Я смотрю на нее, а внутри все сжимается. Такая же девчонка, как и я. Отец на войне, мать умерла, а больше никого, если кто и был – то и тех уже в гробу унесли. Она смотрит на меня, а в душе моей так горько от этого взгляда стало. Ее губы едва слышно произнесли: «У меня хлеб есть», и она очень осторожно отстегнула верхнюю пуговицу пальто, стал виден небольшой сверточек, в котором, очевидно, лежал хлеб. Я задрожала, руками прячу сверточек, «убери, убери»... Взяла ее за запястье и повела к себе. Не из-за хлеба.
Это дитя было готово поделиться всем, что у нее есть, будто продать себя за эту жалкую краюшку хлеба. Лишь бы одной не быть, лишь бы не на морозе, а с кем-то. Странно, почему она в детдом не пошла. Хотя... Ведь и там ртов достаточно. Тяжко.
Мы пришли ко мне. Я затопила печку каким-то мусором, пригодным для жжения. «Проходи, — говорю, – поживешь тут, у меня». Она жмется к стенке – боится. Сама напросилась, а боится. В конце концов я ее подвела к печке, посадила. «Хлеб, тетя, возьмите!» — шепчет. Я смутилась: «Какой хлеб? Не из-за хлеба я тебя взяла». Она улыбнулась.
Так мы и живем. Я и девчонка эта, Женька. Веселая она, хоть и запуганная очень. Чуть шорох — и боится. Но это ей не мешает выполнять ее обязанности. У нас уговор: я работаю, получаю хлеб. А она – по хозяйству. Воды принесет, например. Особо не нагрузишь – она, как тростинка, того гляди переломается.
А сегодня она принесла мне осколок зеркала. Уж не знаю, где достала, а осколок крупный. Я как посмотрелась в него – так обмерла сразу же! Лицо худющее, почернело, помертвело, грязное, глаза только блестят. Я встала у печки, разделась, да стала смотреть на себя в зеркало, на тело свое. Саша, ты меня не узнаешь! Я страшно похудела – у меня только ребра выступают. И кожа не та, и тело не то. Ноги, как спички, руки-палочки. Торчит только местами то, что с «прошлой жизни» осталось. И все. Чем-то я себе напомнила покойного Ивана Саввича – такой же скелет. И кожа вся шелушится. Ну ничего, война закончится, и я откормлюсь, стану прежней.
Возвращайся, Сашка. Познакомлю тебя с Женей, подружитесь, обязательно подружитесь! Возвращайся...».
Последний непросмотренный Славой лист лежал на его руке. Глаза бежали по строчкам, поглощая их.
«Здравствуй, милый мой, любимый Саша. Один ты у меня был. Одного тебя я любила. Это письмо ты не прочтешь никогда. Вчера мне сказали, что ты погиб где-то на фронте. Я плакала почти восемь часов и не спала ночь. Женя обхаживала меня, не зная, как подступиться, а я сидела в углу и дрожала. И страшно, и горько, и больно, очень больно. Нет больше никакой надежды. Не закончится война. Никогда. Миллионы таких же ребят, как ты, погибнут зря. Миллионы таких же девушек, как я, будут надеяться зря. Будут рыдать. Будут искать могилы, хоронить пустые гробы, носить в сердце образ, которому суждено стать воспоминанием.
И миллионы таких же ребят умрут. Умрут за свободу своих неродившихся детей, умрут за правду, умрут за Отчизну. Умрут.
А кто будет жить? Жить будет тот, кто будет сильным. Нет, это не значит, что погибшие были слабыми, нет. Просто им не повезло. Выживут везучие.
Вот Женька везучая. Наверное. Да, пожалуй, она все-таки везучая. Я бы позавидовала ей.
Мне с каждым днем все хуже и хуже. Пайка хлеба все меньше. Каждое утро я просыпаюсь с адской болью в животе. Хочется лечь, закрыть глаза и не сдвигаться с места. Но если так лежать, то работа будет стоять. Я уже медсестра, я должна быть в госпитале. Должна лечить, помогать. А я лежу. Из-за того, что я ленюсь встать, может погибнуть не один солдат. Нет, я не могу так распоряжаться чужими жизнями.
Но сегодня утром я не отправилась в госпиталь. Я пришла в детский дом. В моей холодной руке лежала не менее холодная ручка Жени. Мы идем, и наши тела дрожат от холода, проникающего сквозь одежду. Иногда мы останавливаемся, чтобы передохнуть, а потом вновь идем дальше. Вот и он, детский дом. Я хорошо помню, как вверила Женю в руки той воспитательницы. Она выглядит не многим лучше меня: так же слаба, так же худа, но кто не слаб и худ здесь?
Я оставила Женьку там. Я уже не смогу заботиться о ней. Я чувствую, что скоро умру. Скоро, Сашенька, я буду с тобой. Скоро, совсем скоро эта война прекратится для меня. Я не буду слышать выстрелов, не буду видеть трупы людей, что лежат по всему Ленинграду, занесенные снегом, а, главное, я не буду чувствовать этой адской боли в желудке.
Есть что-то в жизни удивительно заманчивое. Есть оно, я знаю, надо только найти его. Похоже на игру в «горячо-холодно». Когда ты близок, каждая клеточка твоего тела трепещет, а когда далек, то ничто не дрогнет внутри тебя. Но нужно время, чтобы найти это «нечто», а времени у меня совсем нет.
Я умираю, Саша, умираю. Как ни странно, но я уже не боюсь, я даже хочу этого. А знаешь почему? Потому что тот хлеб, что полагался мне, достанется кому-то, спасет кого-то, поможет кому-то.
Я все чаще мечтаю, пребываю в каком-то сладком сне, перед глазами плывут картины, воспоминания, плывет мир.
Хочу плакать, а уж и слез нет. Совсем скоро все случится. И зеркало, в котором я не так давно увидела себя, станет черным, если верить народным приметам. Но не станет. Слишком много умерло, не может почернеть столько зеркал.
Я думаю о тех, кого покидаю. В мое окно стучит ворон, наверное, это признак смерти.
Скоро, Саша, я увижу тебя. А пока я пишу это письмо, которое, как и другие письма, что я не смогла отправить, будет лежать в коробке.
Пусть эти письма станут нашей тайной.
Твоя Валентина Соколова».
Этим и заканчивалось последнее письмо. Слава глядел на него, не мигая, руки его чуть тряслись. История жизни и смерти Вали Соколовой, случайно оказавшаяся в его руках, потрясла парня до глубины души. Столь необычайно это было.
Немолодая женщина, Славина мать, вошла в комнату...
***
— ЧТО ТЫ РАССЕЛСЯ? ШЕВЕЛИ РУКАМИ БЫСТРЕЕ!
@
— Мам, а кто такая Валентина Соколова?..
@
ТВОИ СВЕТЛЫЕ ГЛАЗА УСТАВИЛИСЬ НА ГРОЗНУЮ МАТЬ. ВДРУГ ЕЕ ЛИЦО ИЗМЕНИЛОСЬ, ОНА БУДТО БЫ ПОДОБРЕЛА, А ЗАТЕМ ДАЖЕ ОПЕЧАЛИЛАСЬ
@
— Ты нашел письма Вали Соколовой, сынок? – ТИХО СПРОСИЛА ОНА
@
— Нашел. Кто она? Откуда эти письма?
@
— Соколовы жили в квартире бабушки и дедушки. Потом бабушка и дедушка переехали, а письма забрали. Они нашли их в картонной коробке. Некоторые письма погрызли мыши, а некоторые – уцелели.
@
ВДРУГ В ОКНО ПОСТУЧАЛ ВОРОН, ОБЫЧНЫЙ ЧЕРНЫЙ ВОРОН, КОИХ СОТНИ ТЫСЯЧ, ВДРУГ ПОСТУЧАЛ В СТЕКЛО
@
ТЫ ВЗДРОГНУЛ
@
ПОРЫВ ВЕТРА ИЗ ОТКРЫТОЙ ФОРТОЧКИ РАЗМЕТАЛ ПО ПОЛУ ПИСЬМА И ЛЕГКИЕ ОТКРЫТКИ
@
«Спи спокойно, Валентина. Спи тихим мертвым сном»