К солнцу

  В низкое оконце с улицы кто-то дважды постучал.

  Женя, зашивавшая блузку у лампы, встрепенулась...

  -- Опять он, стрекулист. Где дружок? Так огрею его! -- вскипел отец. -- Куда ты? -- прикрикнул он на дочь, когда та, отложив блузку, натянула на голову зеленый шалик.

  -- Я на минутку.

  -- Не смей. Сколько раз говорил... Погоди, доведет он тебя до Сибири.

  Женя остановилась посреди комнаты в нерешительности.

  -- Скинь шаль,

  -- Да что ты, ей-богу, -- накинулась на него жена. -- Девушке после работы хочется словом перемолвиться с молодым человеком... Сам небось молод был.

  -- Дура. По мне, хоть тьму молодых людей, только умом выбирай. Этот Ваня Арепин -- меченный, мутила известный. Из двух заводов вышибли. Кончить ему в Сибири, или на виселице. Долго ли Женю подвести, она ведь совсем овечка у нас.

  -- Будто уж Сибирь и виселица, -- рассердилась жена. -- Все себе страхи рисует. Ступай, Женя, только не задерживайся...

  Женя метнулась козой в дверь.

  Когда она показалась в калитке, навстречу ей быстро подошел Ваня. Суконный картуз, как всегда, сидел на затылке, и черная прядь болталась на переносице.

  -- Чего так долго?.. спросил он. -- Отец не пускал? Знаю.

  Она опустила голову.

  -- Мещане жалкие, трусишки. -- Добро бы отец твой лавочником был, трактирщиком что ли, а то такой же рабочий. С хлеба на квас перебивается, терпит от мастера всякие унижения.... Вот погляди с улицы на вашу хибарку. Не дом, а мертвецкая. И никакого протеста. Так и Федор -- литейщик. Чуть сходка, бежит без оглядки. И штрафы аккуратно платит. Жалкие рабы.

  Он схватил ее за руку, притянул к себе и, обдавая ее горячим дыханием, проговорил:

  -- Брось эту гниль... идем.

  Она высвободила руку, которую он крепко сжал, и спросила, -- Куда?

  -- К нам, -- зашептал он горячо -- славные у нас ребята -- смелые, сильные. Ничто не страшно. Скоро, скоро лед будет сломан, и рабочие заживут вольной и красивой жизнью...

  -- Я боюсь, -- отвечала она бледнея.

  -- Брось. Я всегда буду с тобою Женя.

  -- Страшно!

  -- Ах, да какая же ты, -- проговорил он с укором. -- Взяла бы пример с Наташи мешечницы... Погубили тебя твои родные.

  Он глянул на карманные часы и сказал,

  -- Досадно, думал взять тебя сегодня на сходку... Тут за полотном, вроде. Ровно в девять часов. Говорить будет товарищ Максим, из Петрограда приехал. Орел. В Нью-Йоркской тюрьме два года сидел.

  Женя схватила его порывисто за руку и взмолилась:

  -- Не ходи, прошу тебя...

  Он засмеялся.

  -- Если капельку хоть любишь меня, Ваня... Ванечка... -- и она повисла у него на плече.

  Он нахмурился и слегка оттолкнул ее. .

  -- Не дури... Прощай! Подумай, о чем говорил... Стыдно не работать на пользу общего рабочего дела. -- Он кивнул ей головой, смахнул с переносицы непокорную прядь и зашагал прочь.

  -- Ваня! -- крикнула она жалобно, как ночная птица.

  Но он, не оборачиваясь, шел дальше, пока не сгинул во мраке.

  Женя познакомилась с Ваней на народном балу.

  Огромный зал "трезвости" с паркетным налощенным полом, сияющими электрическими люстрами ослепил ее. Ведь, вот, есть же другая, красивая жизнь. Как этот зал не похож на их смрадную, вырытую в земле конуру и грязные задворки кирпичного завода, где она копалась весь день, таща на груди тяжелые кирпичи.

  Знакомых на балу у нее не было, и она робко жалась к стене, наблюдая с завистью девушек в розовых и голубых нарядах, выступающих весело с кавалерами.

  Женя не заметила, как за нею давно наблюдает парень в черной не по вечеру косоворотке Он не принимал участия в общем веселье и ругался вслух, когда на него налетала слишком ретивая пара.

  Он подошел к Жене и сказал ей:

  -- Вы живете на Пименовской?

  -- Да, -- она покраснела.

  -- Я часто встречал вас... я тоже живу там... Вы на кирпичном заводе?

  Она кивнула головой.

  -- Чего вы этот завод избрали. Самый неблагодарный труд кирпичи таскать. А Сургучев, мастер тот корявый, все еще там?

  -- Там.

  -- Пес!.. Нравится вам здесь?

  -- Очень.

  -- Разврат, -- отрезал он сердито. -- Мажут народ по губам салом. Казенный бал. Пляшут, а за спиною сажают в тюрьмы, истязают.

  Она вытаращила на него свои кроткие глаза. Ее удивляла его злость. Она не вдавалась в политику и с удовольствием кинулась бы в эту пеструю толпу и поплыла бы и закружилась бы в вальсе.

  -- Вы танцуете? -- спросила она робко.

  -- Не занимаюсь этим делом.

  На бескровное лицо ее легла тень, как от облачка.

  -- Не желаю потворствовать полицейскому разврату... Видали? -- и он указал на пляшущего козлом перед розовой девицей франта в лихо подкрученных усах. -- Шпик... Я знаю его... Вас, кажется, зовут Женей, -- голос его вдруг стал ласковым. -- Не хотите ли содовой воды?

  Она подумала и пошла с ним в буфет.

  С этого бала и пошло у них знакомство. Они встречались часто, но только на улице, так как отцу Жени с первой же минуты он не понравился.

  Женя и любила его, и пугалась. Входя в раж, он громко ругал жандармов и полицию, и она замирала, как птица, и все озиралась -- не подслушивает ли кто. Часто на прощанье совал он ей в руки тоненькие книжечки, отпечатанные за границей и листки которые она принимала с опаской дрожащими руками, точно это были горячие угли.

  Мать Жени, хотя и относилась терпимо к Ване, не одобряла его.

  -- Странный какой-то он, -- говорила она. -- Никогда коробки монпансье не поднесет, на лодке не покатаем в аудиторию на "Князя Серебряного" не поведет...

  Ваня знал суждения матери и пожимал плечами: он не признавал мещанских нежностей.

  Однажды разрешил он себе только поднести Жене цветы, но с оговоркой -- уж больно хороши были розы, и он не мог пройти мимо, не купив их.

  Ваня часто исчезал, иногда на три дня, а то и на неделю и врывался к Жене всегда неожиданно, пугая ее все большим революционным задором.

  -- А дела у нас, как по маслу. Хорошие сведения из Петрограда и Кронштадта. Скоро с "ними" заговорят по настоящему...

  Однажды он прибежал к ней, запыхавшись.

  -- Ура! Николай пал. Власть в Петрограде перешла к народу... Скорее... Бежим.

  Он заставил ее одеться и помчался с ней в город, который уже кипел и бурлил. Всюду собирались кучки и говорили ораторы, гремело "ура" перекатывались звуки победной марсельезы и "карманьолы".

  Ваня увлек Женю в самую гущу перед зданием думы, где говорил, забравшись на высокую колонну, грузин, и впервые Женя, услышав свободные и вольные речи на площади, стряхнула с себя гипноз трусости. Измученная и истерзанная нуждой и несправедливостями на заводе душа ее впитывала с жадностью каждое слово оратора.

  Не успел оратор окончить речь, как Ваня, прорвавшись вперед, сменил его.

  -- Товарищи! -- прокатилось по площади.

  Женя удивилась, -- она и не подозревала, что у него такой могучий, звонкий голос.

  Он говорил страстно о праве пролетариата, о праве на жизнь, о том, как правящие классы подло обворовывали народ, отнимая у него это право. И вот, наконец, народ встряхнулся...

  Женя никогда не видала его таким красивым. Черные глаза его блестели невиданным блеском, и он похож был на молодого орла, взлетевшего над многочисленной толпой и гневно клокочущего.

  И только сейчас Женя почувствовала, как он дорог ей, и вместе с тем, как она мала и убога в сравнении с ним, неутомимым борцом.

  Точно поезд, пущенный на всех парах без машиниста, мчались события. Взятие Зимнего Дворца... Совет Солдатских, Рабочих и Крестьянских Депутатов... кумир-Керенский... смена правительства... победа большевиков... брестский мир и закрепление власти большевиками...

  Ваня весь ушел в организационную работу, втянув с собою Женю. Он как бы вел ее неукоснительно, твердою рукою к солнцу, и она шла, радостна веря в него и слушая с радостной улыбкой его вдохновенные речи о великом и красивом будущем, празднике всего трудящегося люда...

  ...Был ясный, июньский вечер. Разморенные за день зноем акации роняли на асфальт сухие лепестки.

  Город пестрел плакатами: "Мир хижинам, война дворцам", "Да здравствует третий Интернационал".

  Тут, там с музыкой проходили красноармейцы -- молодые ребята с красными звездами на фуражках.

  ...По дороге к Малому Фонтану, мимо дач, мчался лихач. В пролетке сидели Ваня и его жена Женя.

  На нем был френч, сапоги и фуражка с красной звездой, и от пояса шел к карману шнур, к которому был прицеплен наган.

  Женя была одета в весеннюю легкую блузку. Голову ее стягивала на манер чепца пунцовая шелковая косынка, на коленях ее лежал огромный букет лиловой и белой сирени.

  Женя похорошела. На бледном лице играл румянец, щеки как будто округлились, и вся она выпрямилась.

  Завтра Ваня уезжал на фронт, и они с полудня не расставались, кутили.

  Ваня весь день острил, смеялся, но сейчас был задумчив, и он не замечал, как с него не сводила ласкающего взгляда Женя. Она глядела на его близкое, родное лицо и красную звезду на фуражке; из звезды как бы исходило сияние.

  А пролетка все уносила их вперед, широко забирал могучими ногами вороной рысак, и Жене казалось, что это ангел мчит ее на крыльях к солнцу, в новый, далекий, неизведанный мир, где нет больше места замученным и задавленным нуждой и прижимов вроде ее отца и шторм...

Больше коротких рассказов