Jealousy

Темнота коридора поглотила Оскара, но она не принесла прохлады. Напротив, воздух казался густым, как отработанное масло, и липким от стыда. Пиастри шел по узким техническим проходам, почти не видя дороги, спотыкаясь о кабели и ящики с оборудованием. В его голове, обычно четкой и аналитической, сейчас царил хаос. Каждое нервное окончание на его губах все еще пульсировало, храня жар кожи Ландо, вкус соли и горьковатый привкус адреналина.

Он заперся в своем личном помещении в моторхоуме, щелкнув замком так резко, будто от этого зависела его жизнь. Оскар прижался спиной к двери и сполз по ней на пол, обхватив голову руками.

— Идиот, — прошипел он в пустоту. — Какой же ты идиот.

Он не просто перешел черту. Он сжег все мосты, которые соединяли его с реальностью. Теперь образ Ландо в его голове окончательно превратился в монстра, состоящего из обожания и ненависти. Оскар закрыл глаза, и перед ним снова всплыло лицо Магуи. Она, должно быть, сейчас ищет Ландо. Она будет целовать те же губы, которые он только что осквернил своим отчаянием. Она будет делать это с нежностью, с правом обладания, без этой удушающей нужды что-то доказать.

Зависть к ней вспыхнула с новой силой, становясь почти осязаемой. Он представлял, как она ведет пальцами по швам его комбинезона — по тем самым местам, которые Оскар только что судорожно сжимал в кулаках. Ему казалось, что всё счастье мира — это ограниченный ресурс, и Ландо с Магуи выпили его до дна, не оставив ему ни капли.

«У них есть всё, — думал он, впиваясь ногтями в ладони. — У него есть талант, который признают все. У него есть любовь, которую не нужно прятать. У него есть эта чертова легкость, с которой он проживает каждый день, пока я считаю каждый свой шаг, каждую калорию, каждую секунду на круге, пытаясь стать хотя бы наполовину таким же «настоящим», как он».

Оскар чувствовал себя подделкой. Дешевой копией, которую выставили в галерее рядом с подлинником. Он завидовал даже тому, как Ландо дышит — так свободно, будто весь кислород в паддоке принадлежит ему одному.

Тихий стук в дверь заставил его подскочить. Сердце ухнуло куда-то в район желудка.

— Оскар? Ты здесь? — голос Ландо был приглушенным, лишенным привычной уверенности. В нем не было злости, только странная, пугающая растерянность.

Оскар затаил дыхание. Он не мог ответить. Если он заговорит, он сорвется на крик или на рыдания. Он сидел на полу, глядя на дверную ручку, которая медленно повернулась вниз и вернулась в исходное положение.

— Пожалуйста, открой, — снова позвал Ландо. — То, что случилось там… Оск, я не знал, что ты… что ты так себя чувствуешь.

«Так себя чувствуешь?» — Оскар горько усмехнулся про себя. 

Ландо не понимал и сотой доли того яда, что скопился в душе Пиастри. Он думал, что это просто «чувства». 

Он не понимал, что это одержимость, рожденная из бесконечного сравнения. Оскар ненавидел Ландо за это сочувствие. Ему не нужна была жалость «золотого мальчика». Он хотел либо быть на его месте, либо уничтожить этот пьедестал, на котором Ландо стоял.

— Уходи, Ландо, — наконец выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Иди к ней. Она, наверное, заждалась.

За дверью повисла тяжелая тишина. Оскар буквально кожей чувствовал замешательство напарника. Ландо, привыкший, что все проблемы решаются шуткой или объятием, столкнулся с чем-то, что не вписывалось в его яркий, солнечный мир.

— Магуи здесь ни при чем, — тихо сказал Ландо. — Мы сейчас говорим о тебе и обо мне.

— Нет никакого «тебя и меня», — Оскар поднялся на ноги, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Есть только ты — идеальный, успешный, любимый всеми. И есть я, который должен улыбаться на заднем плане твоих фотографий. Ты когда-нибудь смотрел на меня не как на «перспективного новичка», а как на человека, который задыхается в твоей тени?

Он подошел к двери и резко распахнул ее. Ландо отшатнулся, его глаза расширились. Он все еще был в том же расстегнутом комбинезоне, растрепанный и уязвимый.

— Я завидую тебе, Ландо, — произнес Оскар, глядя ему прямо в глаза, выплевывая слова как обвинение. — Я завидую каждому твоему вдоху. Я завидую тому, как ты смеешься. Я завидую тому, что ты можешь любить и быть любимым, не выжигая себя изнутри сравнениями. Я поцеловал тебя не потому, что люблю тебя так, как пишут в книгах. Я сделал это, потому что хотел забрать твою силу. Хотел почувствовать, каково это — быть тобой.

Ландо молчал, и в этой тишине Оскар увидел, как рушится его собственная броня. Он ждал удара, крика, насмешки — чего угодно, что подтвердило бы его право на ненависть. Но Ландо лишь медленно поднял руку и коснулся щеки Оскара. Его пальцы были теплыми, и это прикосновение было настолько искренним, что Оскару захотелось закричать от боли.

— Ты так занят тем, что смотришь на мою жизнь, — прошептал Ландо, — что совсем не замечаешь, как сильно я тянусь к твоей тишине. Оскар, я не идеал. Я просто умею лучше притворяться.

В этот момент Оскар понял: даже в своем признании в слабости Ландо оставался недосягаемо выше. Он был способен на сострадание, на которое у Оскара, отравленного завистью, просто не осталось места. И это была самая горькая победа Ландо Норриса над ним — победа, которую Оскар никогда не сможет простить.

Прикосновение Ландо жгло кожу сильнее, чем ледяной ветер на трассе. Оскар замер, парализованный этой внезапной нежностью, которая никак не вписывалась в его сценарий взаимной ненависти и соперничества. Он хотел оттолкнуть эту руку, вывернуть запястье, закричать, что ему не нужны подачки, но тело предательски обмякло.

— Не надо, — выдохнул Оскар, хотя его лицо само непроизвольно качнулось навстречу ладони Ландо. — Не делай вид, что тебе не всё равно. Ты сейчас вернешься в свой отель, Магуи обнимет тебя, и ты забудешь об этом разговоре через пять минут. Для тебя это просто еще один эпизод «быть хорошим парнем».

Ландо не убрал руку. Напротив, он сделал шаг вперед, сокращая то мизерное расстояние, что еще разделяло их. В узком коридоре моторхоума стало невыносимо тесно.

— Ты думаешь, я робот, Оскар? — голос Ландо стал ниже, в нем прорезались хриплые нотки. — Думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня в гараже? Как ты замираешь, когда я прохожу мимо? Ты завидуешь моей «легкости», но ты даже не представляешь, как тяжело ее имитировать, когда человек, который мне действительно интересен, строит вокруг себя бетонные стены.

Оскар поднял глаза, и в его взгляде на мгновение промелькнула надежда, тут же сменившаяся привычной желчью.

— Тебе интересен я? Не смеши меня. Ты смотришь на меня как на удобный инструмент для кубка конструкторов. Я — твоя тень, Ландо. Я тот парень, который делает твою статистику весомее, потому что «даже такой талантливый новичок не может его догнать».

— Замолчи, — Ландо вдруг подался вперед и прижался своим лбом ко лбу Оскара. — Хватит говорить о цифрах. Хватит говорить о ней. Ты так зациклен на том, что я «получаю всё», что пропустил момент, когда ты стал единственным, чье одобрение мне действительно нужно.

Оскар почувствовал, как его сердце делает кульбит. Это было слишком. Слишком правильно, слишком похоже на мечту, и потому — подозрительно.

 Он завидовал Ландо за то, что тот мог так просто признаться в уязвимости. Оскар чувствовал себя обнаженным, лишенным своей единственной защиты — холодного безразличия.

— Ты целуешь ее, — прошептал Оскар, и в этом шепоте было столько концентрированной боли, что воздух, казалось, задрожал. — Ты спишь с ней. Ты делишь с ней утро. А я... я только смотрю на это через экран телефона, чувствуя, как у меня внутри всё выгорает. Я хочу ненавидеть тебя за это. Я хочу, чтобы ты был хуже меня. Чтобы ты ошибся, чтобы ты проиграл, чтобы ты перестал быть таким чертовски идеальным.

— Так сделай это, — выдохнул Ландо прямо ему в губы. — Перестань ненавидеть себя и начни ненавидеть меня по-настоящему. Или... признай, что ты хочешь не моей жизни. Ты хочешь меня.

Ландо перехватил инициативу. На этот раз поцелуй не был актом отчаяния со стороны Оскара. Это был ответ Ландо — уверенный, властный и в то же время пугающе мягкий. Он накрыл губы Оскара своими, и в этом движении было столько скрытого долгого ожидания, что у Пиастри подкосились ноги.

Этот поцелуй был другим. Он не был горьким от зависти. Он был сладким, как шампанское на подиуме, и горячим, как шины после прогревочного круга. Ландо целовал его так, будто пытался вылечить все те раны, которые Оскар сам себе нанес бесконечными сравнениями. Его язык коснулся губ Оскара, прося входа, и Пиастри сдался. Он вцепился в плечи Ландо, сминая дорогую ткань футболки, и ответил с той же жадностью, которая мучила его месяцами.

На секунду Оскар почувствовал триумф. Он не просто коснулся «золотого мальчика» — он заставил его дрожать. Но где-то на периферии сознания всё еще горел ядовитый огонек: «Завтра он всё равно уйдет к ней. Завтра он снова будет сиять для миллионов, а ты останешься в тени».

Эта мысль заставила Оскара резко отстраниться. Он тяжело дышал, его губы припухли, а глаза блестели от невыплаканных слез.

— Это ничего не меняет, — сказал он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Ты просто подтвердил мою теорию. Ты получаешь всё. Даже меня. Даже когда я пытаюсь тебя ненавидеть.

Оскар оттолкнул Ландо и вышел из комнаты, оставив его в полумраке. Он шел по палатке «Макларена», чувствуя, как зависть и любовь окончательно сплелись в его груди в один неразрывный узел. Он победил в этом поцелуе, но чувствовал себя проигравшим как никогда. Ведь теперь он знал вкус того, что никогда не сможет по-настоящему принадлежать ему одному.