Jealousy

Оскар Пиастри считал, что зависть — это не просто чувство, это физическая патология. Она жгла в груди, когда он видел Ландо на подиуме, и разливалась ледяной водой по венам, когда он видел его улыбку. Но была и другая проблема, гораздо более опасная: Оскар не мог решить, хочет ли он быть Ландо Норрисом или хочет быть с ним.

Это была запутанная петля. Оскар ненавидел то, как идеально сидит на Ландо гоночный комбинезон «Макларена», как послушно ложатся его кудри после того, как он снимает шлем, и как легко он очаровывает каждого механика в боксах. Оскар смотрел на него и видел всё то, чего ему, как он считал, не хватало: харизмы, этой небрежной уверенности и — самое главное — всеобщего обожания.

Вечером, после квалификации, Оскар сидел в углу моторхоума, листая ленту новостей. Его палец замер над очередной фотографией Ландо. Тот смеялся, обнимая кого-то из команды, и в его глазах прыгали искорки. Оскар почувствовал, как к горлу подкатывает горечь.

Он знал, что Ландо пашет не меньше других, но со стороны это выглядело как магия. Оскар чувствовал себя лишь бледной копией, вторым номером, тенью, которая следует за золотым мальчиком британского автоспорта. Он ненавидел свою привычку сравнивать их рост, их манеру говорить, их статистику. Это было похоже на зависимость: он ненавидел каждую секунду этого сравнения, но не мог остановиться.

В этот момент дверь открылась, и вошел Ландо. Он выглядел вымотанным, но, заметив Оскара, тут же расплылся в своей фирменной улыбке.

— Оск, ты видел данные третьего сектора? Ты там просто летел, — Ландо подошел ближе и без приглашения уселся на стол рядом с Пиастри. — Я серьезно, мне придется попотеть завтра, чтобы ты меня не обошел.

Оскар почувствовал, как его сердце предательски пропустило удар. Вот оно. Тот самый момент, когда его обожание сталкивалось с его же ревностью. Он смотрел на губы Ландо, которые только что произнесли похвалу, и внутри него боролись два желания: притянуть его к себе и поцеловать, заглушая этот восторженный голос, или оттолкнуть его, чтобы не видеть этого совершенства.

— Ты всё равно быстрее, Ландо. Ты всегда быстрее, — голос Оскара звучал тише, чем ему хотелось бы. В нем сквозила усталость человека, который ведет войну с самим собой.

— Эй, ты чего? — Ландо наклонился ниже, заглядывая Оскару в глаза. Его рука коснулась колена напарника — легкий, почти случайный жест, от которого у Оскара перехватило дыхание. — Ты проводишь отличный сезон. Все только и говорят, какой ты крутой новичок.

«Крутой новичок», — эхом отозвалось в голове Оскара. Опять сравнение. Опять он лишь «перспективный», пока Ландо уже «король».

— Ты не понимаешь, — прошептал Оскар, глядя на руку Ландо. — Трудно быть рядом с кем-то, кто кажется идеальным во всём. Это... изматывает.

Ландо на секунду замолчал. Его веселое выражение лица сменилось чем-то более серьезным, почти печальным.

— Идеальным? Оскар, я иногда смотрю на твое спокойствие и хладнокровие и готов отдать за него всё. Я внутри постоянно как натянутая струна. Я боюсь, что если перестану улыбаться, все поймут, что я просто испуганный парень, который боится проиграть.

Оскар поднял глаза. Он видел искренность в глубине зрачков Ландо и на мгновение его зависть отступила, оставив место только той самой болезненной влюбленности. 

Но стоило Ландо снова улыбнуться, обнажая идеальные зубы, и встряхнуть волосами, как яд ревности снова начал сочиться в мысли Оскара.

Он хотел обладать Ландо. Хотел забрать себе его свет, его талант, его умение быть любимым. И одновременно с этим он хотел просто уткнуться лбом в его плечо и попросить прощения за то, что в его голове Ландо — это не просто друг и напарник, а объект бесконечного, мучительного сравнения.

— Я просто хочу быть лучше, — сказал Оскар, и это была самая честная фраза за весь день.

— Ты и так хорош, Оскар, — тихо ответил Ландо, сокращая расстояние между ними. — Поверь, тебе не нужно быть мной. Ты мне нравишься именно таким, какой ты есть.

Оскар замер. Эти слова должны были исцелить его, но они лишь добавили масла в огонь. Теперь он завидовал Ландо еще и за то, что тот мог так легко и открыто говорить о своих чувствах.

Гран-при подошел к концу, оставив после себя шлейф из жженой резины и оглушительного шума толпы. 

Ландо снова стоял на подиуме, снова обливался шампанским под вспышки сотен камер, а Оскар, финишировавший следом, чувствовал, как внутри него что-то окончательно надломилось.

Вид Магуи, ждавшей Ландо у подножия пьедестала, стал последней каплей. Она сияла, она была частью его триумфа, она имела право первой коснуться его липкого от пота и шампанского лица. Оскар смотрел на них через видоискатель своего внутреннего отчаяния и понимал: он больше не может дышать этим воздухом, отравленным чужим счастьем.

Спустя час, когда официальная суета утихла, Оскар нашел Ландо в узком техническом коридоре между моторхоумом и гаражами. Там было темно и тихо, лишь гул генераторов доносился издалека. Ландо был один — он на мгновение выскочил из душного праздника, чтобы просто глотнуть воздуха. Он стоял, прислонившись к холодной стене, с расстегнутым до пояса комбинезоном, выглядя до чертиков красивым и невыносимо настоящим.

— Эй, Оск, — Ландо улыбнулся, заметив напарника. — Мы сегодня задали им жару, а?

В его голосе не было и капли того превосходства, которое Оскар сам себе придумал. Но именно эта доброта, эта легкость, с которой Ландо принимал мир, ранила Оскара сильнее всего. Он подошел ближе, вторгаясь в личное пространство, которое раньше было для него табу.

— Ты всегда получаешь всё, да? — голос Оскара прозвучал глухо, почти неузнаваемо.

Ландо нахмурился, не понимая:

— Ты о чем? О гонке? Слушай, ты был невероятен...

— Я не про гонку, Ландо. Я про всё, — Оскар сделал еще шаг. В его глазах полыхала смесь из накопленной годами зависти и обожания, которое он больше не мог сдерживать. — Я смотрю на тебя и хочу быть тобой. Я смотрю на нее и ненавижу ее за то, что она может делать то, о чем я боюсь даже думать.

Ландо замер, его улыбка медленно растаяла.

— Оскар, ты...

Но Оскар не дал ему договорить. Вся та ядовитая ревность, всё то болезненное сравнение себя с «идеальным Ландо» выплеснулось в одном отчаянном порыве. Он схватил Ландо за края комбинезона и прижал к стене, накрывая его губы своими.

Это был поцелуй, в котором не было нежности. В нем была горечь вторых мест, ярость от бесконечного просмотра чужих идеальных сторис и жажда обладания. Оскар целовал его так, словно пытался выпить его успех, его свет, его жизнь. Он хотел почувствовать то, что чувствовала Магуи, хотел стереть ее след с этих губ, хотел доказать самому себе, что он тоже может быть частью этого сияния.

Ландо от неожиданности охнул, его руки на мгновение зависли в воздухе, прежде чем коснуться плеч Оскара. Сердце Пиастри колотилось о ребра, как болид на разбитом асфальте. В этот момент он ненавидел Ландо за то, что тот такой желанный, и любил его за то, что он сейчас здесь, в этой темноте, принадлежит только ему — без камер, без фанатов, без Магуи.

Когда Оскар отстранился, его дыхание было рваным. Он смотрел на ошеломленного Ландо, у которого на губах еще остался вкус его отчаяния.

— У нее есть всё, — прошептал Оскар, чувствуя, как по щекам катится обжигающая слеза. — А у меня — только эта гребаная зависть, которая меня убивает.

Он развернулся и ушел в темноту коридора, оставив Ландо одного. Поцелуй не принес ему облегчения. Теперь он знал вкус того, к чему стремился, и это знание лишь сделало его тюрьму еще более невыносимой. Ведь сколько бы он ни целовал Ландо, он всё равно оставался Оскаром Пиастри — человеком, который слишком сильно смотрит по сторонам, вместо того чтобы просто жить.