Изысканно

Ему не нужны были причины или оправдания, чтобы вернуться. К нему. Никто не задал вопросов, да он и не спешил объясняться. Леви всегда поступал как считал нужным. Ставил перед фактом. Всегда и во всём, с самого начала. Пока дело не касалось его. Для Эрвина всегда находилось исключение, а уж оправданное или нет, не имело абсолютно никакого значения.

Возвращаться на место битвы было на удивление легко. Дышать — ещё легче. Сладкий запах цветов и мягкость вечернего зноя вплетались теплой струёй в терпкий аромат расплавленной плоти. Отдохнувшая от людского присутствия, оголодавшая земля жадно поглощала любезно преподнесённое ей сладко-соленое угощение. О, этот запах был знаком Леви до мурашек по коже. Он вытягивал мутную дымку воспоминаний о прошлом, в которое он никогда не хотел бы вернуться. Разве что не хватает едва уловимой ноты прохладной затхлости. Отвернув голову от раскинувшейся картины недавней кровавой жатвы, он напомнил себе, что его жизнь давно изменилась. Теперь у дома другой запах и совсем другое лицо.

Было.

С обеих сторон замелькали разрушенные дома и безжалостно погребённые под завалами тела бывших товарищей. Леви скакал вперёд, упрямо абстрагируясь от чёрных пастей проломов и кольями торчащих тут и там красно-белых конечностей, притягивающих взгляд как магнитом. Вперёд, к стене, за которой он оставил остывать окровавленную часть своей души.

И минуты не заняло добраться до пустого покосившегося дома в Шиганшине на УПМ. Он даже не заметил, как оказался у хлипкой двери, чудом уцелевшей после той бойни, что произошла по эту сторону. Двигаться быстро и стремительно, чтобы первым доложить своему командиру о состоянии дел — вошло в привычку. Лететь, обгоняя ветер, чтобы убедиться, что он в порядке — в его натуру. Разве могло что-то изменится теперь?

Леви тогда, оставляя его на кровати, занавесил узкое окно зелёным плащом, чтобы солнце не потревожило нежную кожу на лице, и плотно закрыл дверь, дабы ни одна живая душа не позарилась на окоченевшую мякоть. От момента их первой встречи и до последней он принадлежал только ему, и даже смерть не изменит этого.

Зайдя внутрь, Леви закрыл за собой дверь. Как он и ожидал, каждый сантиметр этой комнаты был заполнен им. Обволакивающе-тёплым, сладким запахом, мгновенно забивающимся в лёгкие. Он закрыл глаза и вдохнул полной грудью, стараясь впитать в себя как можно больше частиц его плоти, влажным облаком сгустившихся в полумраке тесной комнаты. Он поглотил бы их все, если бы мог, пропустил через каждую пору своего тела.

Открыв глаза, он нетвёрдой походкой направился к кровати, пьянея от ощущения близости желанного тела практически на клеточном уровне. Можно представить, что почти ничего не изменилось, и Эрвин не умер, а лишь обратился эфирной пеленой, проникающей внутрь Леви с каждым вдохом. В полумраке, освещённом лишь изумрудными вспышками, это казалось почти естественным. В голове та же бездумная туманная дымка, затягивающее сознание сладостной пеленой предвкушения, как и каждую ночь рядом с ним.

Даже смерти не под силу изменить то, что априори бессмертно.

Леви не задумался ни на секунду, ложась рядом с ним. Мысль о той крыше и собственном решении отзывалась разрывом тысячи кровеносных сосудов в голове, но Эрвин как никто научил не жалеть о сделанном выборе. Совсем не удивительно, что именно рядом с ним монотонный писк боли стихал.

Леви закрыл глаза, полностью отдаваясь ощущениям. Он окунулся в мокрую теплоту жидкостей, пропитавших потёртую простынь. Он прижался носом к широкому плечу, глубоко вдыхая. Знакомый запах с примесью горечи разложившихся тканей, но все ещё такой же родной.

Он приподнялся, открывая глаза. Потянувшись к пуговицам рубашки, не спеша расстегнул их одну за одной. Холодная рука жадно нырнула в рыхлую мякоть. Легко скользнула по впавшей груди, оставляя узоры на рёбрах, словно на мягкой глине. Леви поднял глаза, вглядываясь в безмятежные черты лица. Они остались все такими же изысканными, и таящая чёткость их почти не испортила. Даже сине-зеленые мазки лишь очертили белоснежные скулы посмертной тенью красоты. Невообразимо, как Эрвин остался таким красивым в облаке трупного марева. Поистине, дьявол.

— Иногда я думаю, — прошептал он, — что ты никогда не хотел спасать этих людей...

Липкая ладонь скользнула ниже, по округлому животу, окропленному красными жемчужинами, нырнула за пояс брюк совсем не возражающего тела под ним. Несгибаемый командир самых смелых людей плавился под руками своего капитана. И тогда, и сейчас.

Всегда.

Тающая плоть легко перекатывалась в пальцах, покрытых телесным соком. Они касались нежно, слегка массируя, именно так, как он любил. Леви показалось, что в какой-то момент раздался тихий стон, но сквозь пелену тёмного вожделения мелькнуло осознание, что это его собственный. Чувство, как нервы в паху скручиваются от возбуждения, столкнуло в тёмную бездну безумия.

Леви откинулся назад, словно под гипнозом расстёгивая ремни и расслабляя пояс своих брюк. Он приспустил их вниз вместе с бельём, оголяя возбуждённый член. Больше не осознавая свои действия, он вытащил ладонь из Эрвина и охватил собственную возбуждённую плоть. Провел склизкой ладонью, полной телесного сока, от основания к влажной головке несколько раз, срываясь на протяжный стон. Тяжело дыша, он убрал руку, чтобы найти ей конечность Эрвина, вытянутую вдоль тела. Он сжал его пальцы в своих, ощущая каждую кость сквозь водянистую ткань кожи. Его сознание и чувства сузились до этого момента, мир снаружи, казалось, перестал существовать, тишина больше не кричала. Притянув руку любимого, он накрыл твёрдый член тёплыми мокрыми пальцами. С его помощью те обвились влажным кольцом, сводя с ума от ощущения жидкой тесности. Он начал движения вверх и вниз, ускоряясь по мере нарастания возбуждения, тяжело вдыхая спёртый воздух сухими губами. Время застыло, миллионами нитей сходясь в единственной точке жизни и смерти, сосредотачиваясь на ощущении единения на недоступном, запредельном уровне. Звук смешивающихся жидкостей, трение кожи о плоть. С каждым толчком в липкую скользкую жижу дыхание сбивалось на стоны, хотелось кончить до судорог в ногах и одновременно хотелось, чтобы это ощущение его руки на члене не проходило никогда. Леви, сильно сжав пальцы, толкнулся бёдрами в последний раз и с протяжным стоном кончил, выплескиваясь белыми нитями на синеватый бархат.

Столбы чёрного дыма устремлялись вверх, разбавляя слепящую голубизну летнего неба. Леви стоял и не мог оторвать взгляда от языков пламени, медленно поглощающих бренные останки. Теперь сладковатый запах топлёного жира окрасился смолистым деревянным смрадом. Забивался в ноздри, проникая под кожу и застревая в матерчатых складках одежды. Леви снова выбрал за Эрвина, решив, что не позволит дотронуться до его тела ни одной живой твари. Трупным червям и так хватит гнили на целый пир.

— Иногда я думаю, — прошептал он, — что хочу, чтобы весь мир сгорел вместе с тобой...

А ты был бы не против.