Изумруд

В садовой беседке приятная тень, а вокруг зелень — кусты роз, спадающие с крыши беседки лозы винограда и деревья везде-везде. Анелия любила этот сад ещё с детства, сейчас же беседка и вовсе заменяет ей кабинет: должно быть грешно работать в здании, когда на улице так тепло.

Гвардейка заглядывает аккуратно, словно боясь потревожить, а Анелия только улыбается ей. Работать не хотелось совершенно, поэтому все документы оказались отодвинуты на край стола, а глаза неотрывно следили за бабочкой, которая, танцуя, летала от одного цветка к другому.

— Ваше высочество, — гвардейка склоняется в поклоне.

— Да? — цесаревна откладывает перо, которое уже успело поставить кляксу, и готовится слушать.

— Вы приказали передать, когда графиня Лейбниц появится в стенах дворца.

Дальнейшие слова без надобности: Анелия поднимается резко, только чудом не забывая в беседке свое письмо. Главное — успеть до прихода Норы в кабинет отца.

Бегать по дворцовому саду цесаревне не предстало, Анелия знает это с малых лет, но сейчас все встречают министорку иностранных дел, а потому никому нет дела даже до наследницы престола. В конце концов Анелия во дворце практически все время, а вот Элеонору Лейбниц столица не видела целый год — внушительный срок для светского общества.

В самом здании приходится перейти на быстрый шаг, чтобы дамы матушки не начали шептаться. И даже так у Анелии не занимает много времени, чтобы добраться до кабинета отца. И только там, занеся руку для стука, цесаревна, наконец, замирает. Добротная дубовая дверь в самом деле похожа на вечное дерево — сдвинуть невозможно.

Отец не против присутствия наследницы при принятии государственных решений, но эта встреча должна пройти в закрытом режиме, а потому, если Анелия сейчас зайдет, это могут расценить как недоверие к отцу. С другой стороны, разве не он первый стал не доверять своей министорке?

— Отец? — цесаревна проходит в комнату, когда родитель, наконец, впускает. — Вы разрешите присутствовать при разговоре с графиней?

— Я думал, ты отказалась вчера появляться на обеде, потому что пыталась разобраться с проектом герцога Витолда? — отец поправляет одну из штор, подаренных восточным правителем на свадьбу; восточного государства-то уже нет лет семь, благодаря Элеоноре, а шторы висят, как будто вчера повешены.

А в голосе отца тихий смех.

— Я бы хотела знать, как вести переговоры с министоркой, которая вернулась из-за границы и, возможно, предала нас.

— Заметь, это твои слова, — отец машет рукой в сторону дивана. Разрешил.

Анелия сжимает в руке письмо и почему-то страшно, как никогда не было страшно в этом кабинете. Отец справедлив, пусть и строг, а Норе совершенно нет причин предавать их. И всё-таки, с тех пор, как Нора пересекла границу, весь свет на ушах: император приказал, чтобы графиня Лейбниц была доставлена во дворец как можно скорее.

Разговор с отцом завязаться не успевает, потому что в дверь снова стучат. Анелия прикусывает язык, не позволяя с него сорваться “входите”. Это не ее кабинет. Не ее решение. Зато — ее судьба.

Элеонора появляется как всегда красивая и собранная. Строгий взгляд голубых, холодных, глаз, загорелая кожа и выверенные движения. Она служила, Анелия это помнит и никогда не забывает.

Сложно забыть эти страшные вечера, когда Элеонора вспоминает о службе. Когда рассказы о дворцах других стран, вдруг сменяются чужими крепостями и смертями. Анелия — уже давно не маленькая девочка, ее и девушкой то можно назвать с трудом и только потому, что она не жената, но такие рассказы Элеоноры пугают.

— Ваше величество, — поклон отцу. — Ваше высочество, — ещё один самой Анелии.

Диванчик у отца стоит далеко, так что лицо Элеоноры цесаревне недоступно, только спина, но даже по спине можно многое понять. Сзади, почти незаметной была складка фрака, которая отложилась от долгой дороги; Анелия почувствовала, что в груди снова поднялась обида на отца: он мог позволить своей министорке хотя бы посетить свой дом в столице, прежде чем, как преступнице, оказываться доставленной в кабинет императора.

— Да вы присаживайтесь, в ногах правды нет, вы же сами сказали об этом, — отец откидывается на спинку стула и кажется совершенно спокойным, как будто это просто светская беседа.

— Благодарю, ваше величество, — Анелия знает, что сейчас Элеонора подавляет желание довольно улыбаться. Как для людини, половину времени проводящей в дороге, у нее слишком прихотливый организм. Скачка на лошади? Да, пожалуйста, может хоть весь день. Проехать хотя бы сотню метров в карете? Нет, ему станет слишком плохо.

— Я ознакомлен с вашим письмом, однако до меня дошли сведения, что вы так же позволили себе необоснованные траты, — голос отца становится серьезным, и Анелия помнит, что обычно следует за этим.

— Простите, ваше величество, я действительно не понимаю. Я превысила свои обыкновенные домашние траты, но вы знаете, я делаю так при каждом посещении других стран, потому что ни одно правительство не будет считаться с нашим отечеством, если его посолка ограничивает себя в средствах так, как я это делаю дома, — Элеонора Лейбниц действительно тратит не так много, как прочие графы и графини: она воспитана по-другому, а потому, получив графский титул и поместье, она продолжила жить, как прежде. Только теперь средства не считала: знала, что ей всегда хватит и на новый костюм, и на проведение бала у себя в доме.

— Вы правы, и мы действительно понимаем, почему вы вынуждены так использовать казначейские деньги, однако у меня информация, что в последний день в Лейре вы потратили большую сумму в лавке ювелира и не передали полученное украшение кому-либо из правительства Лейра. Вы же понимаете, что казнокрадство — одно из самых страшных преступлений? — спина Элеоноры, и до того бывшая ровной, кажется, становится еще ровнее. Анелии страшно, потому что казнокрадство действительно не шутки, и спасти Нору от такого обвинения будет непросто.

В конце концов, ее предшественника ожидала едва ли не смертная казнь.

— Ваше Величество, прошу меня простить, но, видимо, ваши источники не доглядели. Я действительно оставила большую сумму в ювелирной лавке: Лейр славится своими ювелирами, и мне хотелось оставить у себя напоминание об этом чудесном городе. Однако это были мои средства, которые я заработала за годы службы и с того прелестного поместья, которое вы пожаловали мне за помощь в вопросе Ихтрига.

— Тогда, если вы покупали это украшение себе, вы, наверное, сможете его продемонстрировать? Вряд ли такое богатство будут прятать в карете.

Нора едва заметно поворачивает голову в сторону Анелии, замирает на секунду и кивает:

— Да, Ваше величество, я могу продемонстрировать это украшение, — Нора засовывает руку в глубину складок своих одежд. Одежда Лейра изобилует карманами, Анелия же все надеется, что такая мода дойдет и до них. А в горле ком — почему Нора так повернула голову?

Нора достает небольшую коробочку и показывает отцу. Анелия хочет встать, но не находит в себе сил. Она не хочет этого видеть или просто обиделась на недоверие — Анелия не знает, она просто смотрит прямо, перед собой, чтобы не замечать ничего.

А голос отца всё-таки слышен:

— Недурное украшение, действительно. И вы потратили на него свои средства?

— Так точно, Ваше величество, — Нора закрывает коробочку и снова убирает ту в карман, судя по звукам.

— Тогда предоставьте, пожалуйста, информацию о своих средствах, чтобы мы убедились, что вы действительно потратили собственные монеты, а так вы свободны, — Элеонора привстает, готовая благодарить, когда отец неожиданно продолжает. — И ещё один вопрос: вы к нам сразу с дороги?

— Так точно, Ваше Величество.

— Тогда, быть может, останетесь во дворце? Уже вечереет.

— Почту за честь, — вставшая Элеонора снова склоняется в поклоне.

— Замечательно, Анелия, дорогая моя, ты же прикажешь подготовить спальную комнату?

— Конечно, отец.

— Тогда все свободны. Графиня Лейбниц, спасибо за вашу службу.

Элеонора ещё раз кланяется, и они уходят от отца. И только в закутке коридора, где никого нет (и где ни цесаревне, ни министорке империи быть не положено), Элеонора вдруг берет Анелию за руку.

Большая ладонь, с длинными пальцами. Загорелая, а ведь Нора уезжала бледная, как сама Анелия. Берет цепко, но не больно, так, как умеет держать только Нора, так, что ты понимаешь, что можешь доверить держащей всю себя. Анелия даже чувствует, что грусть чуть-чуть отходит.

— Ты так много времени проводила на солнце? — она берет и другую руку возлюбленной и гладит. Пробегает большим пальцем по тыльной стороне ладони, подносит к губам и щекочет горячим воздухом.

— Нет, но ты же помнишь, я бастардка из Ихтрига, моя кожа легко темнеет, да и я сама не боюсь солнца, — Нора пожимает плечами, и Анелия давит в себе желание чем-то стукнуть её.

Как и каждый раз, когда эта чудесная женщина напоминает о своем происхождении, хотя уже давно может называть себя графиней Лейбниц.

— Не надо. Покажи лучше украшение, или я не достойна его увидеть? — Анелия шепчет: в полный голос сказать не может, он сорвется.

— Ваше высочество, вы не можете быть не достойны, — Элеонора, смеясь, лезет обратно в карман. — Я просто не хотела, чтобы ты увидела это при его Величестве, потому что показывать его тебе надо не так.

— Там есть что-то, что император может не одобрить? — руки Анелии на свободной ладони Норы напрягаются.

— Нет, только отец женщины, которую я люблю больше жизни, — Нора улыбается с такой любовью, что обижаться действительно невозможно.

В коробочке дорогое ожерелье. Зелёное под цвет глаз Анелии. Изумруд вообще идёт цесаревне, жаль только, что её отечество на изумруд не богато, лишь небольшие залежи в Ихтриге.

Нора, отдает коробочку в руки Анелии, и отступает на шаг. Цесаревна понимает все только тогда.

— Это мне?

— Да.

— Я не приму. Ты с ума сошла? Ты за него пошлину заплатила едва ли не больше, чем за само ожерелье, будешь таким раздариваться, вообще без приданого останешься, — коробочка закрывается с противным щелчком. Анелии дарили и более драгоценные камни, на ближайший праздник от родителей она надеется получить собственный дворец, но она умеет трезво оценивать положение своей девушки. И ввезенное из-за границы ожерелье явно слишком дорогое даже для любимой всей страной и особенно Ихтригом министорки.

— Зачем мне приданое? — Нора принимает коробочку, но не убирает обратно. — Как будто хоть с кем-то у меня есть шанс.

Анелия улыбается. Кстати об этом.

— Знаешь, вообще-то министорки иностранных дел на дорогах не валяются.

— Ты так считаешь? — Нора убирает руки в карманы и хмурится. Не верит.

— Да. Но, что куда важнее, так считает матушка, — Анелия облизывает высохнувшие губы и надеется, что эта гениальная посолка, заключившая не одно выгодное соглашение, присоединившая Ихтриг и побывавшая во многих иностранных дворцах, поймет. Она должна понять.

Нора замирает. Как будто увидела спустившуюся с небес Богиню и уже ожидает суд над собой.

— Ты смеёшься надо мной?

— Нет, — Анелия поправляет ее локон и смотрит в упор, пытаясь не рассмеяться. — Просто предупреждаю, что твой законный месяц отдыха от службы, тебе придется потратить на пошив свадебного костюма. Потому что потом отец планирует отправить тебя в Ихтриг, и мне придется поехать с тобой, если мы поженимся. А я, знаешь ли, хочу побыть наместницей Ихтрига, прежде, чем мне передадут трон.

Нора улыбается, как будто по щеке у нее не течет слеза. Анелия улыбается тоже: ещё чуть-чуть и девушкой её уже не назовут.