Изгнание.

Небо. Бескрайнее и бескрайне могучее, оно раскинулось над всем сущим. Здесь царила некомфортная тишина, но вместе с тем и спокойствие. Однако ж ныне второму не бывать, ибо свершался здесь Суд, и вершился он над бывшим Серафимом — той, чьё имя некогда означало «Дающая Жизнь».

Глас, подобный рокоту грома, раздался по всей бескрайности небес:

Но она молчала. Очи её, голубые, словно чистейший родник, не моргая, отражали безграничное море облаков. Лик её не дрогнул, уста не разомкнулись. Лишь легкое дуновение ветра небесного развевало её от природы черные кудри, коими восхищались.

Снова раздался тот Глас, что был везде и нигде, словно в самой голове, и одновременно отовсюду исходящий, сотрясающий пространство.

И в ответ ему была лишь тишина, что лишь усиливало грозное величие гнева Высшего.

В тот же миг небо почернело, и загромыхали раскаты молний. Где-то за свинцовыми тучами проявился громадный темный силуэт. Силуэт, который даже не дерзнул приблизиться, ибо велик был он столь, что с высоты своей вершил Суд, видя Серафима лучше, нежели если бы тот подлетел вплотную.

Тут резко сверкнула молния, подобная мечу, и рассекла она оба зеницы Серафима так, что они лопнули с глухим хлюпаньем, и хлынула из них густая субстанция, чернильно-алая, что с шипением исторгалась из разорванных глазниц. Схватившись за свое лицо обеими руками, она пыталась вскрикнуть, но голоса не было. Умолкла. Ибо молчала она, когда надлежало ей говорить.

Снова искра, и раскат молнии. Она ударила в одно крыло Серафима, отчего оно немедля обуглилось и почернело, еле держась на спине её. Кровь хлынула из разорванной плоти, густая и темная, стекая по спине. Вторая молния, немедля за первой, попала по второму крылу, и с ним приключилось то же самое. Перья, что некогда сияли светом и несли её ввысь, осыпались прахом.

Она не могла вопить, ибо голос её был отнят, но боль была неописуема. Она ныне не Серафим и даже не Архангел. Она стала Падшим Ангелом.

Разорвав подол своего некогда белого платья, что ныне почернело от раската молнии, женщина завязала лоскут на свои растерзанные очи. Но повязка, что прежде была черной, в мгновение ока окрасилась в темно-алый цвет, впитывая в себя кровь, будто губка.

Опора под ногами её исчезла, и она ринулась вниз, в бездну, к земле, ибо ныне ей там было и место. И кроме Гнева, что кипел в ней, не осталось у неё более грехов. Ибо Гордыня её напрочь исчезла, после потери очей.