Из Нормы Владимир Сорокин
Сибарис— Третья группа продолжает рисовать, вторая встает и идет на горшочки! — Людмила Львовна подошла к низеньким столикам, за которыми сидели дети, хлопнула в ладоши. — Раз, два! Ну-ка все дружно отложили карандаши и встали! Раз, два!
Дети стали нехотя вставать.
— Ну-ка быстро! Маша, я кому говорю! Успеете еще порисовать. Андрей! Это что такое! Встали, пошли за мной! Не бежать! Идти шагом.
Девятнадцать пестро одетых девочек и мальчиков двинулись за Людмилой Львовной.
Вышли в коридор, стали подниматься по лестнице на второй этаж. Людмила Львовна поднималась первой:
— Не обгонять друг друга. Идти спокойно. Шуметь не надо.
Ее голос громко звучал в лестничном пролете.
Топоча ножками, дети поднимались наверх.
На втором этаже, обогнув оставленные малярами стремянки, прошли свежевыкрашенным коридором. Возле двери с забрызганной краской табличкой «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН!» Людмила Львовна остановилась:
— Разобраться по парам. Не шуметь! Постников! Сколько раз можно говорить! Отстань от нее!
Дверь отворилась, вышла нянечка, вытирая руки тряпкой.
— Ну, как? — повернулась к ней Людмила Львовна.
— Готово, — улыбнулась нянечка.
— Проходите, не толпитесь. И по порядку на горшочки.
Дети стали входить в комнату. Она была не очень большой с двумя зашторенными окнами. Вдоль стены на узком деревянном помосте стояли двадцать белых пронумерованных горшков.
— Это какая, вторая? — спросила нянечка, пропуская детей и протянутой рукой касаясь их головок.
— Вторая, — Людмила Львовна вошла и встала напротив помоста. — Садимся спокойно, не мешаем друг другу. Андрей! Сколько раз тебя одергивать?
Дети, спустив штаны, расселись по горшочкам.
— А что, не все? — нянечка махнула тряпкой на пустующий горшок.
— Шацкого нет.
Людмила Львовна прислонилась к стене.
Нянечка отжала тряпку над ведром и положила на подоконник.
— Штанишки на коленках. Ниже не спускаем. Не толкаем соседей! Света? Кто не покакает, тот рисовать не пойдет!
— А я не хочу.
— И я, Людмил Львовн.
— Посидите, посидите. Захочется. Не толкаемся, кому говорю? Кто покакал, тот встает.
Дети смолкли. Некоторые начали кряхтеть.
Через несколько минут трое поднялись, подтянули штаны и сошли с помоста. Потом встал а девочка, придерживая юбку зубами, натянула трусики.
— Кто покакал, тот не шумит и спускается в зал. Не шумит и не задерживается, Рубцова!
Девочка скрылась за дверью. Встали еще несколько детей.
— Так, Алексеев не покакал, он садится снова, — Людмила Львовна подошла и усадила улыбающегося Алексеева. — Пашенко Наташа, ты еще не хочешь посидеть? Ну, что это за крошка, куда это годится?
Пашенко мотала головой, натягивала колготки:
— Я не могу, Людмила Львовна.
— Ну, беги, ладно. Алексеев, не болтай ногами!
Нянечка унесла ведро.
— Людмила Львовна, а я только пописал.
— Теперь покакай.
— А я не могу. Не могу писать и какать. Я или пописаю или покакаю.
— Не выдумывай. Сиди.
— А я все равно не покакаю.
— А ты постарайся.
Встали четверо.
— Тебя что, прослабило? — Людмила Львовна заглянула в горшок Фокина.
— Неа.
— Чего — неа? Вон, понос, жидко совсем. Иди. Руки надо мыть перед едой.
Фокин разбирал запутавшиеся помочи.
— Господи, перекрутил-то! — вошедшая нянечка стала помогать ему. На горшках остались шестеро.
— Ну как, Алексеев?
Алексеев молча теребил сбившиеся на колени трусы. Одна из девочек громко кряхтела, уставившись расширенными глазами в потолок.
Бритоголовый мальчик громко выпустил газы. Людмила Львовна улыбнулась
— Вот, Алексеев, бери пример с Купченко!
Две девочки встали. Потом встал бритоголовый, потом еше один. Сосед Алексеева тужился, сцепив перед собой руки.
Людмила Львовна достала из кармана халата часы.
— Самая быстрая группа. Первая, так та сидит, сидит… Гершкович разревется, как всегда… У тебя бак готов?
— А как же.
Нянечка открыла шкаф, вытащила большой алюминиевый бак с красной надписью:
ДЕТСАД N 146
ВНИИМИТ.
НОРМАТИВНОЕ СЫРЬЕ
Сосед Алексеева встал, с болтающимися у колен штанами проковылял с помоста:
— Я все, Людмила Львовна.
— Ну, иди.
Вытянув руку, Алексеев ковырял застежку сандалии.
— Что, один остался? — улыбнулась нянечка, снимая крышку с бака.
— А он всегда до последнего сидит.
Людмила Львовна зевнула, подошла к окну:
— Алексеев, у тебя мама во Внуково работает?
— Она инженер.
— Но во Внуково?
— А я не знаю. Она билеты проверяет.
— Ну так значит во Внуково.
— А я не знаю.
— Ничего ты не знаешь.
Нянечка вынула из шкафа ведро и крышку.
— Ну, что, не покакал, Алексеев?
— Так я ж не могу и писать и какать вместе.
— Тогда сиди.
Нянечка, придерживая содержимое горшков крышкой, сливала мочу в ведро, а кал вываливала в бак.
— Кто-то обманул, — Людмила Львовна заглянула в пустой горшок, — кто же сидел здесь… Покревская, наверно.
— За всеми не усмотришь.
— Точно. Алексеев! Видишь, что ты мешаешь? Сколько можно ждать?
— Но я какать не хочу.
— Не будешь рисовать сегодня.
— А я и рисовать не хочу.
Людмила Львовна остановилась перед ним, вздохнула:
— Вставай.
С трудом отлепив зад от горшка, Алексеев встал. В горшке желтела моча.
— Иди. Тошно смотреть на тебя. И чтоб к карандашам не притрагивался! Будешь цветы поливать.
Алексеев подобрал штаны, глядя на работающую нянечку, стал застегиваться.
Нянечка выплеснула мочу из его горшка в ведро:
— Так и не выдавил ничего, сердешный.
Людмила Львовна заглянула в бак:
— Тогда минут через десять я первую приведу.
— Ладно.
Алексеев издали посмотрел в бак и вышел за дверь.
— Мамуля! — Вовка загремел цепочкой, открыл дверь, бросился Юле на шею и повис, — Мамулька!
— Вовка! Упаду… — Юля согнулась, растопыря руки с авоськами. Вовкины ноги коснулись порога.
— Отпусти… Володя… Задушишь.
Вовка отпустил, вцепился в авоську:
— Купила? Мороженое?
— Нет. Лучше. Пирожное.
— Правда?! Много?
— Нам хватит.
Они вошли в коридор. Юля стала раздеваться, Вовка, изогнувшись, потащил авоськи на кухню.
— Осторожней, там в красной яйца сверху, — Юля скинула туфли, сунула уставшие ступни в тапочки. — Оооо… хорошо-то как… Папа не звонил?
— Не-а.
Вовка разбирал авоськи.
— А тетя Соня не заходила?
— Не-а.
Юля вошла в спальню, сняла платье через голову, повесила в шкаф. Надела халат, крикнула:
— Ты ел что-нибудь?
— Чай пил.
— А котлеты с рисом не ел?
— Не-а.
— Почему? Я же специально оставляла.
Юля вошла на кухню.
— Да не хотелось, мам.
— Это непорядок. Иди, мой руки.
— Я мыл уж, мам.
— Неправда. Иди, не обманывай.
Вовка убежал в ванную.
Юля нарезала свежего хлеба, поставила греться котлеты с рисом и чайник. Вовка вернулся, показал ей ладошки и сел напротив, болтая ногами. Юля убрала яйца и творог в холодильник, яблоки высыпала в раковину, пирожные разложила на коричневом блюде. Со дна авоськи достала норму, разрезала пакетик ножницами, положила подсохший комок на блюдечко.
Блюдечко поставила на стол.
— Во, засохшая какая, — Вовка потрогал норму пальцем.
Под темно-коричневой корочкой чувствовалось мягкое содержимое.
— Не трогай, — Юля сняла шипящую сковороду с котлетами и рисом, поставила на кружок перед Вовкой. — Ешь.
Болтая ногами, Вовка насадил котлету на вилку и стал дуть на нее.
— Сядь нормально, не балуйся. — Юля набрала волы в стакан и принялась есть норму чайной ложкой, часто запивая водой.
Вовка жевал котлету:
— Мам, а зачем ты какашки ешь?
— Это не какашка. Не говори глупости. Сколько раз я тебе говорила?
— Нет, ну а зачем?
— Затем, — ложечка быстро управлялась с податливым месивом.
— Ну, мам, скажи! Ведь не вкусно. Я ж пробовал. И пахнет какашкой.
— Я кому говорю! Не смей!
Юля стукнула пальцем по краю стола.
— Да я не глупости. Просто, ну а зачем, а?
— Затем.
— Ну, мам! Ведь не вкусно.
— Тебе касторку вкусно было пить? Или горькие порошки тогда летом?
— Не! Гадость такая!
— Однако, пил.
— Пил.
— А зачем же пил, если не нравилось? Не сыпь на колени, подвинься поближе…
— Надо было… Живот болел.
— Вот. И мне надо.
— Зачем?
— Ты сейчас еще не поймешь.
— Ну, мам! Пойму!
— Нет, не поймешь.
Юля доела норму, запила водой и стала есть из одной сковороды с Вовкой.
— А может пойму, мам!
— Нет.
— Ну это, чтоб тоже лечиться от чего-нибудь?
— Не совсем. Это сложнее гораздо. Вот когда во второй класс пойдешь, тогда расскажу.
— Аааа, я знаю! Это как профилактика? Уколы там, перке разные? Эт тоже больно, но все делают.
— Да нет… хотя может быть… ты ешь лучше, не зевай…
— А я когда вырасту, тоже норму есть буду?
— Будешь, будешь. Доедай рис.
— Не хочу, мам.
— Ну, не хочешь — не надо, — Юля поставила полупустую сковородку на плиту, налила чаю. — Бери пирожное.
Вовка взял, откусил, подул на чай и осторожно отпил.
По дороге купили «Каберне» и триста грамм «Мечты».
Бутылку с косо приклеенной этикеткой Сережа сунул в карман плаща, опустив туда же и руку. Кулек с конфетами Оля убрала в сумочку. Возле шашлычной перешли на ту сторону. Сережа взял Олю под руку, снял с ее непомерно длинного шарфа пожелтевший лист, протянул:
— Тебе на память.
— От кого? — Оля насмешливо улыбнулась.
— От осени, наверно.
— Спасибо.
Она взяла лист, сунула веточку в рот. Сережа шел, балансируя на бетонном бортике тротуара:
— Вообще с таким шарфом страшновато.
— Что, не нравится?
— Да нет, красивый. У Айседоры наверно был такой же.
— Странная аналогия.
— Ничего странного. Страшновато.
— Сереженька, сейчас нет открытых ландо. Так что не беспокойся.
— Зато есть троллейбусы, автобусы. Сама внутри, а шарф под колесом.
— Ну спасибо.
Сережа обнял ее, притянул к себе. Она качнулась, каблучки неловко процокали по мокрому асфальту:
— Упаду.
— Поднимем.
Он поцеловал ее в уголок губ.
— Веди себя прилично.
— Веду. Себя и тебя. Вполне прилично.
Свернули в переулок, прошли несколько домов. Переулок перегородила канава.
— Ух ты, — Сережа заглянул в канаву, столкнул ногой комок земли. — Перегородили усе путя. Как ты по вечерам тут ходишь?
— На ощупь.
— Кошмар.
— Один пьяный уже свалился.
— Случайно не твой бывший муж?
— Не хами.
Перебрались через канаву, зашли во двор.
— А вот подъезд — хоть убей… — Сережа сощурился. — Вон тот, а?
— Угадал.
— Не угадал, а вспомнил.
Вошли в подъезд. В лифте он обнял ее и поцеловал в губы. Оля раскрыла сумочку, достала ключи.
Вышли из лифта.
Оля отперла дверь, вошла. Сережа следом.
В квартире был полумрак. Оля кинула сумочку под вешалку, сняла вязаную шапку и тряхнула рассыпавшимися волосами.
Сережа повесил фуражку на деревянный штырек, привалился к стене:
— Даааа. А обои когда успела?
— Весной еще. Когда развелись. Мне те никогда не нравились.
— Мне тоже.
— Раздевайся.
Она сняла пальто, скинула сапоги. Сережа вынул бутылку из кармана, мял плащ. Оля кинула шарф на вешалку и, подхватив бутылку, двинулась было на кухню, но Сережа поймал ее руку.
— Что? — тихо спросила она.
Он поцеловал ее в губы, отвел волосы и поцеловал в висок. Она поставила бутылку на пол, обняла его.
Они долго целовались в полумраке. Оступившись, Оля опрокинула бутылку. Бутылка покатилась к двери.
За руку он втянул Олю в комнату.
— Здесь бардак страшный, — Оля отстранилась на мгновенье, потом снова обняла его.
Сережа скользнул руками под ее бежевый свитер. Оля вздохнула, взъерошила его волосы. Он нашел ее грудь, подвел к кровати, повалил. Оля стала целовать его в лоб, в глаза, но вдруг уперлась руками в плечи:
— Погоди, я дверь не заперла, кажется.
Бесшумно прошла в коридор. Щелкнул замок.
Вернулась, задернула шторы. Стало еще темнее.
Сняла свитер через голову, расстегнула джинсы:
— Скинь покрывало.
Сережа стянул с кровати зеленое покрывало. Под ним было тонкое одеяло в старом комканом пододеяльнике и расплющенная подушка с торчащей из-под нее розовой ночной рубашкой.
Оля вылезла из джинсов и шагнула к Сереже. Он обнял ее, стал целовать в шею, в худые ключицы. Оля расстегнула его рубашку, он содрал ее с себя вместе с майкой, сдернул брюки и трусы.
Обнявшись, упали на кровать.
Оля расстегнула лифчик, бретелька перепуталась с цепочкой. Сережа поцеловал ее грудь, скользнул рукой в трусики. Олины ноги разошлись и снова сошлись в коленях. Прижавшись к нему, она терлась ртом о его щеку. Он потянул трусики, она приподнялась. Трусики скользнули по ногам. Сережа лег на нее, сжал бессильные худые плечи. Цепочка тряслась между ними. Ноги ее быстро раздвинулись. Мгновенье он лихорадочно искал наощупь, Олина рука скользнула вниз и умело направила. Лобки их сошлись. Сережа замер, уткнувшись в ее волосы. Ноги ее поднялись, оплели его бедра. Он стал двигаться. Руки ушли под подушку. Оля быстро целовала его лицо. Губы ее раскрылись, она громко дышала. Сережа путался ртом в ее волосах. Вскоре Оля стала дышать чаще, язык ее прошелся по губам, пальцы сжали Сережины плечи:
— Быстрей, Сереженька… вот… вот… вот… вот… так… ой… оооо… так… так, Сереженька, вот… вот… так…
Сережа стал двигаться быстрее. Олины ноги дрожали, терлись о его:
— Быстрее… быстрее… еще… вот… вот…
Гримаса исказила ее лицо.
— Быстрее… вот… вот… вот… еще… немного!.. милый… аааа!!!
Оля вскрикнула, впилась ногтями в сережины плечи. Ноги ее согнулись в коленях. Сережа вздрогнул, застонал в ее волосы. Минуту они лежали неподвижно. Потом Сережа откинулся на спину. Кровать была узкой. Они лежали рядом, вплотную прижавшись друг к другу. Оля чмокнула его в щеку, приподнялась, вытащила из-под полушки ночную рубашку, подтерлась и прошлепала в ванную.
Сережа вытерся этой же рубашкой, лег на спину, закинул руки за голову. В ванной шелестела вода.
Сережа вздохнул, скомкал испачканную рубашку, сунул пол одеяло. Вода смолкла, ухнул сливной бачок.
Оля вошла, легла на него, сжав ладонями щеки, поцеловала в губы:
— За что ты мне нравишься, то что никогда не клянешься в любви. Не как остальные.
— Могу поклясться.
— Тогда больше ничего не будет. Она сжала ладонями его губы, отчего они стали похожи на рыбий рот.
— Чего — ничего?
— Ничего.
Он обнял ее, провел руками по спине и положил на ягодицы, хранившие на себе водяные брызги:
— Ты прелесть.
— Что ты говоришь!
— Прелестная прелесть.
— А мы вам не верим.
— Ты чудесная.
— Что ты говоришь!
— Афродита.
Он поцеловал ее подбородок.
Оля водила пальцем по сережиным бровям:
— Скажи лучше, когда я могу рассчитывать на продолжение.
— Скоро.
— Скоро — это как? Через час?
— Нет. Скоро.
— Ясно. Вот что, давай перекусим, пока ты не заснул.
— А ты жестокая.
— Ты еще меня не знаешь.
Оля встала, достала из шкафа халат:
— Пошли поедим. Ты небось на своем институтском пайке?
— Вообще-то я сегодня только завтракал…
— Оно и видно. Чтобы вашего брата раскачать, надо его сперва долго и упорно кормить мясом. Иди. Живо… Правда, мяса у меня не предвидится.
Она убежала на кухню. Сережа одел трусы, пошел за ней.
— Прихвати бутылку! — крикнула Оля. — И норму мою из сумочки тоже.
— Да и у меня… футы… — Сережа поднял бутылку, достал из своего плаща пакетик с нормой, потом из олиной сумочки ее.
Оля стояла у плиты, вырезала из масленки кусочки масла и бросала на сковородку.
— Не обожгись, смотри. — Сережа положил оба пакетика на стол и стал срезать пробку с бутылки.
— Не боись, — Оля обернулась. — Принес. Ага. И твоя. Слушай, давай-ка мы щас из этих норм кое-что сочиним.
— Давай.
— Распечатывай.
Сережа стал разрезать целлофан:
— Вообще, между нами девочками говоря, я бы эти нормы поджарил…
— Логично. Кстати, когда твоя ненаглядная кам бэк?
— Двенадцатого.
— Скоро.
— Разрезал, Оленька…
— Давай сюда. Оля бросила нормы на шипящее масло, стала членить их ножом:
— Во, одна свежая, одна сохлая.
— Свежая твоя. Экономистов ценят выше кибернетиков.
— Еще бы.
Оля расчленили нормы, достала из холодильника четыре яйца, пакетик сливок, майонез. Разбила яйца в миску, плеснула сливок, положила майонеза, быстро размешала и вылила на сковороду.
— Вот. У французов есть такой омлет со свежей клубникой. Только у нас вместо клубники…
— Земляника.
— Точно. Вообще, — она вытерла пальцы, — только наши дураки могут придумать — норму жевать в чистом виде. Зачем? Уж лучше с чем-то. Можно вообще запекать, например. Ну там, в тесте, как-нибудь. К мясу приправой, например. А то — жуй сухую! Нет, все-таки неповоротливые мы какие-то. Французы б новый раздел в кулинарии открыли. Пирожки с нормой. Пирожное из нормы, мороженое… А тут — жуй сухую.
Сережа постучал согнутым пальцем по столу, железным голосом процедил:
— Майор Пронин, ау!
Оля засмеялась, сняла с огня готовый омлет, подставила на железную решеточку перед Сережей:
— Навались!
Сережа протянул ей чашку с вином:
— За тебя.
— Спасибо, солнышко…
Чокнулись, выпили.
Оля села напротив, откусила хлеба, ткнула вилкой в дымящийся омлет, подула, попробовала:
— Ничего…
— Пища богов.
Сережа наполнил чашки:
— За встречу теперь?
— Можно.
Чокнулись. Сережа в два глотка осушил чашку, стукнул дном о стол:
— Амброзия…
Оля пила медленно, голый локоть ее поднимался. Быстро съели омлет. Насадив кусочек хлеба на вилку, Оля протерла сковородку:
— Блеск.
— И я говорю — пища богов, — он вытер губы о сгиб локтя, разлил остатки вина.
Оля встала, поставила сковороду на плиту. Сережа с двумя чашками подошел к ней, протянул:
— За твои глазки, волосы, плечи и тэ дэ.
— Что — тэ дэ?
— Тэ дэ…
Он поцеловал ее в шею, провел рукой по животу, скользнул за отворот халата. Оля отстранилась, выпила. Сережа тоже. Постояли, разглядывая друг друга. Сережа улыбнулся:
— Есть предложение.
— Конструктивное?
— Ага. Ахнем об пол? На счастье?
— Э, нет, парниша! — Оля выхватила из его рук чашку, — у меня их всего три осталось.
Она поставила чашки на стол.
— А почему так мало?
— Одну я кокнула, а четыре Витька забрал. После развода.
Сережа засмеялся, подхватил се на руки.
В коридоре зазвонил телефон. Сережа понес Олю в коридор.
Не слезая с его рук, она взяла трубку:
— Да. Что? Нет, это квартира.
Сережа поцеловал ее в шею.
Оля бросила вниз трубку, но промахнулась. Трубка ударилась о телефон, соскочила вниз и закачалась на шнуре.
— Теть Кать, а вы? — Георгий остановил у рта вилку с насаженным опенком.
— Кушай, кушай, я после — улыбнулась Екатерина Борисовна.
— Да чего ж после, я что, как хам есть буду, а вы смотреть?
— Ешь, Жора, я не хочу, ей-богу. Я в четыре отобедала.
Георгий сунул в рот опенок, отломил хлеба:
— Все равно неудобно как-то… у нас вон никогда поодиночке не садятся. И в Астрахани, и здесь — все равно. Всем семейством
— Так у вас же семья — восемь человек! А я одна на весь этаж.
— Как на весь?
— Так на весь. Зворыкины за границей.
— Это переводчик который?
— Да. А Мамонтовы с юга не вернулись еще.
— Ясно…
Георгий налил вторую стопку, выпил. Екатерина Борисовна поставила перед ним сковороду жареной картошки:
— Вот, наворачивай. Норму как следует заесть надо. Что б ни запаха, ничего… Отец мой покойный квасом запивал. А после водки и поест поплотней…
Георгий принялся за картошку.
Екатерина Борисовна взяла со стола пакетик из-под нормы, скомкала, кинула в мусоропровод.
Чайник закипел, вода побежала из-под крышки.
Екатерина Борисовна выключила его.
— Теть Кать, а тетя Наташа с вами до последнего жила? — не поднимая головы спросил Георгий.
— До самой больницы. Потом-то три месяца в больнице и все. Быстро у нее. Рак он быстрый.
Она вздохнула, вытерла руки о фартук и села напротив. Георгий налил стопку:
— Я вот одного понять не мог — как это она снайпером, на фронте… Маленькая такая.
— Да. А тогда она вообще крохотной была. Тонюсенькая. В сорок втором провожали ее, прям как девочка. Две косички и шинель до пят. Ревела я тогда белугой…
— И она девяносто два фрица ухлопала?
— Да. Девяносто два. Офицеров штук двадцать. Одного, говорит, не то майора, не то подполковника. С крестом, старого такого. Грузного. В грудь ему пустила, а он будто пьяный — улыбнулся и сел. Сидит и улыбается. А потом повалился
— А вернулась в сорок пятом?
— Да.
Георгий выпил, закусил опятами.
— Я вот, теть Кать, до сих пор жалею, что не видел, как вот она там с наградами в кителе. Ну она ведь на День Победы одевала?
— Одевала. А ты правда не видел?
— Ни разу!
— И наград не видел?
— Только на похоронах. Несли когда. А так — нет.
Екатерина Борисовна встала, пошла в комнату:
— Идем, покажу.
Георгий проглотил опенок, двинулся за ней.
Екатерина Борисовна открыла старый платяной шкаф, сдвинула в сторону висящие на плечиках платья и пальто, вынула обернутый марлей китель:
— Держи.
Георгий принял вешалку, Екатерина Борисовна сняла марлю. Китель был увешан медалями. На правой стороне лепились два ордена. Георгий присвистнул:
— Здорово.
Екатерина Борисовна поправила завернувшийся борт и отошла, сложив руки на животе:
— Вот, Жора. Китель Наташин.
Георгий рассматривал медали. Пахнущий нафталином китель качался у него в руках:
— За победу… За Берлин… а это… Варшава… а ордена.. ух ты… Красной Звезды и Красного Знамени. Здорово.
Он потрогал китель:
— И что она капитаном вернулась?
— Капитаном. Чуть майора не дали.
— А ушла?
— Лейтенантом, кажется. Сразу после училища.
Екатерина Борисовна взяла у него китель, поднесла к окну. Георгий провел ладонью по линялой спине и задержал руку.
— А это что… внутри там что-то…
— Аааа… — она улыбнулась, сунула руку за отворот, — это норма Сережина…
Она осторожно вынула из внутреннего кармана кителя грубый бумажный пакет, передала Георгию.
На пакете было оттиснуто красным:
НОРМА
Пакет был надорван. Георгий заглянул внутрь:
— Норма… надо же…
Екатерина Борисовна вздохнула:
— Да. Это в сорок третьем. Когда убили его под Сталинградом, то есть не убили, ну, ранили тяжело, а в госпитале он и умер. А друг его, Иванютин, и передал Наташе. Они ведь с ней перед самой войной расписались. А норму он Наташе передал, Иванютин. Еще карточки остались, письма. И норма. Вот…
Она положила китель на диван и стала укутывать марлей.
— А можно норму посмотреть, теть Кать? — Георгий вертел в руках пакет.
— Смотри, чего там…
Он вытряхнул норму на ладонь. Она была черная и твердая.
— Да… во какая…
— Не то что теперь, правда?
— Конечно.
— Теперь и пакетик аккуратненький, жаль выкидывать и сама-то свежая, как масло.
Георгий разглядывал норму:
— Теть Кать, а интересно, кто им нормы поставлял тогда? В войну?
Екатерина Борисовна понесла спеленатый китель к шкафу:
— Да по-разному. Детдома эвакуированные, детсады. А иногда и просто тыловики.
— Понятно.
Георгий постоял, потом качнул плечами:
— Теть Кать, а вот если… ну… а вот нельзя немного попробовать? Bcе таки ж интересно,.. какая она была…
Екатерина Борисовна повернулась, подумала и кивнула:
— Да попробуй. Чего уж там. Ножом отщипни маленько, да попробуй А вообще-то погоди, она ведь засохла вся. Ее над паром надо, или в кипяток.
— Точно! Я кусочек отломлю и в кипяток!
Минут через сорок Георгий осторожно подвел ложку под разбухшш кусочек нормы и вынул его из помутневшей воды. Екатерина Борисовна мыла тарелки. Георгий понюхал кусочек, лизнул:
— Что-то запаха никакого, теть Кать…
— Милый мой, так сколько времени прошло. Еще бы.
Георгий отправил содержимое ложки в рот, пожевал и проглотил. Екатерина Борисовна, вытирая сковороду, смотрела на него:
— Ну, как?
Георгий пожал плечами:
— Не знаю… что-то непонятное. Пересохла, конечно, странный вкус…
Екатерина Борисовна усмехнулась:
— Какой странный? Такая же норма.
— Не совсем. Привкус какой-то. Не похожий…
— Ну так мы и жили не похоже, что ж удивляться. Вы ж над модами нашими смеетесь, а они-то как раз и возвращаются. Вот как.
— А я никогда не смеялся. Просто привкус странный.
— Бог с ним, с привкусом. Главное — норма.