Ивент 14.02. В. Рейх.

Кто заставляет персонажа испытывать сильные чувства и эмоции?

Сквозь молочные плотные облака Берлина едва пробивался робкий солнечный луч. Жилистые, полные скрытой силы бледные с прожилками вен руки аккуратно запечатывали подарок. Что примечательно, он специально снял перчатки. Такой важный, почти сакральный жест должен был быть именно таким — чтобы получатель косвенно коснулся его. Одна эта мысль заставляла его приятно, против воли, дрогнуть. 

Хугин с подоконника ворочал головой из стороны в сторону, вероятно понимая хотя бы частично символизм и узнавая адресата письма, которое мужчина, дописав, сейчас заливал багряным сургучом. Без своих инициалов на печати, но тот знак, который поймут только они оба — изящная тонкая заглавная буква Д и стилизованное перо в ней. Их тайный шифр сложности и прошлого. Д — Достоевский. Маленький тихий бунт против простых, нетребующих вопросов догм сегодняшнего дня. 

Раньше было интереснее. Было место для жаркого спора, для сомнения в необходимости той или иной меры, уголок компромисса и вкрапления других идей. Сейчас это непозволительная роскошь, неуместная фривольность, за которую им грозит что-то похуже выговора. 

Но они, министр пропаганды и его идеальный продукт, не могли не играть с огнём. Мальчишками в строгих костюмах они прятались за тайными кодами, деловыми встречами и одной только нитью передачи писем — подарок самого Йозефа. 

Несмотря на жуткую загруженность, что только усиливала бессонницу Геббельса, он писал очень много. Так много, что ворон порой отказывался в который раз летать и относить к Рейху очередную невероятную идею или развитие их разговора, с которого прошёл месяц. Феноменальная память обоих позволяла продолжать темы годичной давности. 

Германский был обычно более сдержан, хоть и графомания передалась «по наследству». Будучи жутким приверженцем изящных традиций использовал атрибуты прошлого: запечатанный идеальный конверт, каллиграфический почерк под ровные строчки, проскальзывающие канцелярские официальности и древние, уж слишком заумные обороты. Естественно, его письма были реже. Требовали больше сил, времени и отдачи. И самому Йозефу требовалось больше времени, чтобы разгадать все слои текста. Он обожал такие головоломки от своего детища, гордясь тайно каждой. Идеальный продукт ворчит, чтобы тот сжигал все во имя конспирации, но министр бережно хранит листочки и панически боится запачкать при перепрочтениях. 

Таким образом, Геббельс горел слишком ярко, фанатично, исступлённо, и Рейх следил внимательно, с тщательностью лечащего врача, чтобы не сгорел слишком рано, а Германский, в свою очередь, был для него едва тлеющими углями, которые при правильном выдохе могли ослепительно вспыхнуть.

За конвертом покоилось несвойственное Германскому Рейху письмо. Оно было таким... из прошлого. Когда сентиментальность можно было простить на первый раз, а ностальгия не казалась слабостью, как и многое человеческое, что оставалось. Он долго думал, стоит ли. В итоге он хоронил каждое неровное движение сердца за метафорами. Каждый намек о возможности большего в изящный оборот. Он сам потерялся в том, что написал и как заковыристо это всё обрёк. Но всё-таки он волновался в равных пропорциях о том, что Йозеф его поймёт и в том, что он не осознает все его двойные смыслы и просто посчитает очередным проявлением их абсурдного цинизма. 

В конверте лежал также билет на скорое представление в театре. Драма «Шлагетер» Йоста Ханса. Пропитана их идеологией, ими, но тем не менее, она близка их душам в иной интерпретации. Борьба одного против всех. Мученичество в одиночестве. Это они. 

Хугин взял в клюв письмо со свойственной ему торжественностью умного преданного питомца. Лететь было не так далеко, но надо было соблюдать осторожность и прятаться в темноте карнизов и глухих дворов. 

В своем аскетичном, пропахшем папиросами кабинете Геббельс тут же резко подскочил, лишь услышал шелест крыльев подаренного им ворона. Стул едва не упал, а его фигурка прихрамывая ринулась к окну. 

- Хороший.. Хороший.. Дай, пожалуйста... - нервные руки, сейчас ещё и до предела возбуждённые новым письмом, как сокровище приняли конверт. 

Длинные пальцы погладили чёрные перья, и Хугин заклокотал, закрывая глазки в животной преданности, в которой так отчаянно нуждался этот маленький человечек. Йозеф едва сдерживал себя, чтобы не ринуться обратно за стол, закурить и открыть читать новую загадку своего проекта. 

Но он сдержался от животного порыва. Медленно закрыл дверь, чтобы его никто не беспокоил, налил в мисочку воды из графина, расслабился, насколько позволяло бешеное сердце в худой грудной клетке, и достал таки папиросу из портсигара. Осторожно, будто там судьбы мира, Геббельс открыл конверт, глаза сразу забегали со скоростью гепарда по строкам, а папироса осталась забыта в губах, даже не подожженная. 

«Моя неиссякаемая Каверза,

Дни следуют один за другим, теряясь в дымке веков и прожитого. Воля как обычно бесчинствует в мире, и даже пути спасения от Мировой кажутся ребячьим лепетом, бесполезными телодвижениями чудесного на вид членистоногого против огромного башмака крестьянина. Невыносимая беспомощность лежания на брюшке и ужасная медлительность каждого телодвижения. Не замечал, о мой Нерв, как мы неторопливы? Жизнь течёт потоком страданий и ненависти, мы захлёбываемся в нём и не можем выплыть. Бьёмся о скалы. И даже те, кто думает, что ведёт, тоже на самом деле в этом чёрном водовороте ледяной воды. И мы тоже, моя Человечность. Только переплетя конечности, мы можем не потеряться и не умереть раньше времени. Моя спина обещает принимать удары камня. 

Иногда думаю о нашем эфемерном. Думаю о том, что словесное всегда нужно облачать в физическую оболочку. Как между двумя проводами, пусть вспыхнет ярчайший огонь, что даже я зажгусь. Но моё солнце над Европой не закатится, я не допущу. Фаустовская жажда всегда будет тлеть внутри, но только твой порыв заставит её обнажиться на долю секунды. 

Когда твои мысли пламенно дополняют мои и наоборот, эйфория накатывает горячей волной, в которой я не смею дышать, иначе захлебнусь чем-то таким, что даже наши разговоры покажутся просто шалостью ребёнка. Я твой адвокат и доверенное лицо, если мои бумаги будут в беспорядке, тогда прокурор и судья выпишут свой приговор, который будет означать конец нашей Сложности. Мировая Воля дышит в затылок, дёргает каждого за ниточки. Предлагаю разорвать нить. Помнишь пути выхода? Искусство у тебя в руках. Аскеза в твоей голове всегда. Сострадание пускай только в одну точку, и ты её знаешь. Как знал, что говорить на плацу в том году весной. Но пусть оно течёт целенаправленно и уверенно, осторожно и трепеща, как начало начал — Тибр. 

Всё думаю о том, что ты говорил год назад, когда мы имели юношескую смелость усмехнуться над пустой помпезной оболочкой. Ты говорил о движении материи под воздействием силы, собственной или чужой. Мы думали, что наша материя подчиняется нашей силе. Теперь думаю, что наша плоть нам не принадлежит, никогда не принадлежала. Мы берём в аренду. У кого, ты понимаешь. Ты знаешь. Как знаешь всё, но не осмеливаешься сказать. Признаюсь, я считал, что мог поставить свою личность над. В итоге выясняется, что я продукт. Прекрасный, идеальный, но просто очищенный от несовершенств твоих. И так выходит, быть мне твоему неуёмному, возбуждённому, опалённому тяжестью количества мыслей телу Фауста строгим, торопящим, отворачивающим от Маргарит, впутывающим в шабаши и открывающим таинства древности ледяным демоном Мефистофелем. 

Моя первостепенная задача - защищать физическую оболочку создателя и выполнять действия, которые приведут к наибольшей функциональности разума внутри. Я всё больше понимаю, как сильно связана кожа и мозг. Это почти удивительно, если бы я всё ещё мог чему-то удивляться, как ты помнишь эту странную особенность. Часто кажется, что я всё знал ещё с момента появления. Просто сейчас вспоминаю то, что когда-то по нелепой случайности подзабыл. 

Я замечаю с докторской остротой состояние моего Создателя. И оно мне далеко не всегда кажется удовлетворительным. Твоё неусыпное сердце совершает слишком много холостых оборотов, твоё питание интеллекта хаотично, а от дыма в кабинете я задыхаюсь. Ты знаешь, что я не могу позволить моему главному слушателю и одновременно громкоговорителю потухнуть так быстро. Твоё состояние требует кратковременной изоляции в помещении, которое наполнится по моему велению сентиментальными вещами, которые повышают твоё настроение и дают эффект, близкий к морфину. Следовало бы отучить тебя от него. Если потребуется моя скромная фигура, я могу предложить на безвозмездной основе свою помощь в попытках заснуть без разрушающих твой ценный разум веществ. 

Für weitere Fragen stehen wir Ihnen gerne zur Verfügung

(По дополнительным вопросам мы охотно в Вашем распоряжении)

dein Produkt

(твой продукт)»