Ивент 14.02. Рим.Империя

Кто заставляет персонажа испытывать сильные чувства и эмоции? Легко ли ему это даётся? Письмо будет пропитано слезами от горя или счастья? 

Покрытые белесыми полосочками шрамов пальцы в бессильной ярости сжимали неотданный подарок. Каждый день он вспоминал то, что не случилось. То, что не сделал в роковой час, когда был так отчаянно нужен своей любви. Грудь сжималась в смертельных тисках, было сложно дышать, до хрипоты и темноты в глазах, ровно как в первый день после того, как он узнал о случившемся, жалкое post factum. Большое сердце стискивалось рёбрами от мысли, что он не успел в тот день. Не успел. Опоздал. Упустил. Потерял. 

Эти мысли давили в тёмные ночи одиночества. Без него. Без приятного тепла другого тела рядом, без ощущения его ладоней на своих щеках, шрамах тела. Без того отчаянно желаемого понимания человечности Империи. Огромная резная колонна будто покоилась на нём каждый день и давила невыносимым грузом, ведь он подвел, не сдержал единственно стоящее обещание в его жизни. Он ожесточился. Срывался на случайно попавших несчастных под его горячую руку, требовал гладиаторских игр, мечтал, чтобы любимый видел их из мира духов. Но также он боялся до дрожи, до парализующего ужаса, что с того измерения мёртвых он ненавидит живого Римского. Что нет прощения ему. Нет ему пристанища после своей смерти в руках убиенного косвенно по его вине.

Империя с каждым годом становился всё более и более закрытым. Он не желал иметь ничего общего с тем, что породило то действие, тот заговор, те события. Его мысли были заняты только одной ошибкой конца второго века. Либо кровавое забытьё в бесконечных бесполезных битвах просто ради бойни и остервенелых ударов гладиусом, либо пьяные виноватые попытки уснуть после изматывающего дня. Но даже вино не избавляло от ловушки обвиняющих правдивых слов. Римская империя не должен был покидать своего императора ни при каких обстоятельствах. Не должен. 

Он рыдал в этих неудачных попытках найти беспокойный сон. И видел в туманной пелене солёных горьких слёз только его голубые ясные, такие ласковые только для него, глаза. Его золотые кудри, которые он так любил перебирать между пальцами и будто бы он всё ещё способен чувствовать их мягкость. Он будто мог слышать императорские шутки сквозь тишину тёплой неуютной темноты, его голос, его слова утешения. 

Но Империя прекрасно знал, что этот мираж — обман. Хоть и такой сладкий, такой всепрощающий, такой нежный. Он будто чувствует ладони на согнувшейся в приступе плача мускулистой слабой спине. Будто мягкие губы его единственно существующего императора касаются его спутанных цвета испорченного золота волос. 

«Я не виню тебя.. ты сделал всё, что мог... Любовь моя, Империя моя...»

Ему кажется, его воспалённый разум, замученный самобичеванием ищет лазейки, чтобы не сойти с ума от горя окончательно. Хотя, разве это не есть его безумие? Его попытки обелить самого себя в страшнейшем грехе. Он определённо виноват. 

А кто ещё? Он не оказался рядом. Он был занят другим делом. Его обманом затащили на смотр легионеров. Но он должен был остаться рядом, он подозревал о витающей опасности. 

«Но ты предупредил, любовь моя. Ты оставил записку. Ты не виноват, что её открыли и прочли..»

Виноват. Он должен был быть гораздо осторожнее. Он должен был быть его щитом, его защитой от мира. Он обещал. Каждую их ночь он обещал, что защитит. И в момент опасности его не было рядом. Он не спас. Не защитил. Не защитил. 

Его пальцы до онемения сжимались в злости. 

«Ты не виноват...»

Снова эта лживая пилюля! 

Каждую ночь он читал то письмо, которое должен был отправить. Вместо этого оставил сухую записку, думая, что вернется вечером и всё скажет сам. Оставил и острый кинжал на вечерний подарок. Зря. Зря. 

Если бы он подарил оружие утром.. Если бы... Если бы хотя бы успел сказать перед уездом то, что говорил редко, но что было так важно его Луцию.. Эти «если бы» вбивали последние гвозди в трепещущую разгорячённую болью плоть. Не в гроб. Он пока не мог умереть.

И снова он читал эти строки. Когда не знал, что опасность ближе, чем кажется.

«Дорогой мой Луций,

Я вынужден покинуть виллу для осмотра армии. Сказали, идёт какой-то слушок бунта или восстания. Я должен его подавить, чтобы даже мысли не было. Я помню, как меня заставил волноваться за тебя этот паршивец Клеандр, своими бредовыми идеями раздраконив толпу. Я не допущу повторения такого, ты должен быть в сохранности. Посему оставляю тебе кинжал с нашими инициалами. Коммод и Римская Империя. Наш союз выше политики, ты знаешь. Не забывай о безопасности. Пока меня нет, обещай быть тише воды, ниже травы, тише разведчика в германском лесу. Я буду считать секунды до нашего пламенного воссоединения. Я уже предвкушаю вкус твоих губ. Знаю, пишу открыто, но сегодня моё сердце особенно неспокойно. Я чувствую перемены, назревает что-то, как грозовая туча над горизонтом в солнечный день. И потому я так отчаянно хочу отгородить тебя от всех невзгод. И так бесстыдно признаюсь в своих желаниях. Стыдно писать, папирус кажется слишком тонким для моих чувств, лицо заливает багрянцем, как тревожный рассвет. Знаю, любишь открытость, любишь вынуждать меня говорить самое сокровенное и постыдное вслух. И я говорю — желаю тебя. Душу твою соединить со своей, чтобы навсегда остался ты со мной, чтобы всегда чувствовать твоё тепло между рёбер, а не то, что мог подумать мой бесстыдник. Жди вечером, я постараюсь прискакать не позже последних лучей заката. Всеми правдами и неправдами вырвусь к тебе. Моя путеводная, самая яркая звезда. Будь моим тылом, пока я защищаю наш фронт. Мы выстоим, обещаю, моя искорка, мой любимый и родной Луций. Горю тобой, как гореть воину и государству нельзя. Но ничего поделать не могу, уж извини меня, помешавшегося на тебе, увидевшего в тебе своё кривое милое отражение. 

Извини, пора выводить коня, я приду и поцелую твои уста, не забудь напомнить мне о святом долге любить тебя вечером,

Твоя на оставшиеся века Империя»