Ивана Купала.

Фёдор не обращает внимание, когда сёстры в один из дней начинают суетиться сильнее обычного. Глянет в окна — всё чаще мелькают девичьи головы в широченных, пышных венках. Не рано ли? Это только Фёдору, видимо, не понять. 

—Братец, а это для тебя, - пришлось отвлечься от собственных мыслей, небрежно обтереть руки о ткань штанов и обернуться. Венок в руках, предназначенный для него, совсем не похож на тот, что уже на сестре. Получается..

—Он от кого-то?

—Это тайна!

—Значит да..

Давить смысла нет, так что Фёдор просто принимает подарок и благодарит сестру, погладив по плечу. 

—Приходи сегодня. Будет тот, кого ты и сам желаешь увидеть.

Парень лишь улыбнулся в ответ, отводя глаза в сторону.

—Всё то ты знаешь.

—А как же, Федь. Думаешь, что только ты всё замечаешь? 

Решено было не уточнять. Меньше знаешь — крепче спишь. Тем более.. по венку всё было итак понятно.

Ромашки утопали меж множеством незрелых зелёных колосков, торчащих во все стороны будто бы специально. В глаза сразу бросилась дикая клубника и.. лишь один единственный василёк. Николай всегда обозначал Фёдора именно так. 

Белокурый парень выделяется из толпы слишком ярко: улыбка, жесты, голос. Достоевский даже ненадолго заглядывается, совершенно не скрывая этого. Если не знать точно, то ничего лишнего и не придумаешь. А знать то можно было о многом. Действительно многом. 

Впервые их ладони встречаются абсолютно случайно, когда замыкается хоровод. Переглядки их друг с другом, пока это возможно, неловкое переплетение пальцев, пока в сумраке не заметно — всё отчего-то опасно и сокровенно. Особенно у всех на виду. 

Женский смех заглушает громкие мысли о запретной любви. 

—Понравился венок?, - Фёдор довольно улыбается и кивает, перед тем как наощупь вытащить один, тот самый голубой цветок и вставить в чужой.

—Кажется, это больше подойдёт тебе, Никош.

Достоевский сегодня милостливее обычного, поэтому и не получается сдержаться, чтобы не прижать его ближе, уложив ладони на поясницу.

—Нас увидят.., - если бы не постоянные возмущения с одной из сторон, то опасения точно сбылись бы. Только и Гоголь совсем дураком не был — знал, когда и куда стоит отходить поговорить.

—Не визжи и не увидят, али подумают, что с девкой зажимаюсь.

—В такую то ночь?

—Это языческий праздник. Ну-ну, Фень.. не считай за дурака меня. 

—Ты сам им видишься. 

—Оно и не мудрено. 

И Фёдор больше не спрашивает. Особенно некогда спрашивать, когда Гоголь налегает вперед, прижимая к стволу дерева. Любая близость всегда ощущается будто впервые. Движения рук, губ, еле слышный шёпот, аккуратное прикосновение, что сменяется жадным, просящим большего. 

Им друг друга всегда было чертовски мало.