It’s all your fault, Mike.
by МертвецХоукинс. Хоукинс, штат Индиана.
Он провел тут все годы своей жизни.
Но кажется, это был не его Хоукинс.
Он чувствовал, словно вернулся в осень 1983-го, до событий с пропажей Уилла, но он был в настоящем: он был рослым и тощим, возможно, даже слишком высоким для своих “почти шестнадцати”, с волосами, которые стали слишком сильно завиваться последние два года, а не маленьким мальчиком, которому полгода назад исполнилось двенадцать.
Город был спокойным — спокойнее, чем когда-либо. В душé тоже было слишком тихо. Словно того, что случилось с ними, никогда не было. Словно изнанка, векна, все эти ужасы что происходили с ними — не были правдой. Просто нелепый сон, от которого он только что наконец-то очнулся, от которого смог избавиться так легко, словно всё это время мог просто выкинуть, как фантик от батончика в урну.
Солнце светит слишком ровно — не слепит, но и не прячется за облаками и серостью неба. Газон, Майк видит это в окно, подстрижен слишком идеально, словно косилка вымеряла каждый дюйм. Нет странного, уже привычного гула. Нет ничего. Слишком тихо.
Уилера почти сразу настигает мысль: что-то не так. Он не знает, не понимает, что именно, но чувствует это своим нутром. Хоукинс больше не бывает таким. А был ли таким вообще? Внутри Майкл убежден, нет, он знает и он уверен, что всё то, что было, не может быть сном. Этот “сон” был слишком осязаем и реален — он помнил каждую деталь, даже самую незначительную. У него никогда не было таких ярких снов. Тревога вновь, уже до боли знакомо, обволакивает его, обнимает, как старого товарища. Мог ли он просто преувеличивать и накручивать себя?
Майк набрасывает на себя первую попавшуюся кофту, что была брошена на стуле. Натягивает брюки и чуть ли не бегом направляется на первый этаж. Выходит на улицу — он чувствует, что больше не может находиться в этом доме. Стены слишком давят. Ему нужно подышать, хотя бы немного.
Ему кажется.
Он бредит?
Город цел, швов нет.
Почему так трудно дышать?
Майк не знает, как он оказался у школы. Ноги сами вели в этом направлении, словно зачарованные, и Уилер даже был почти не против. Не нужно думать хоть о чём-то.
— Эй, Майк!
Голос звучит искаженно, словно его несколько раз перезаписали на кассету и пустили вариант, который вышел через сто попыток перезаписи. Майк не понял, откуда он звучал, зато это наконец заставило поднять взгляд от земли и своих кед, чтобы оглядеться вокруг. Ничего. Всё выглядит привычно: корпус школы, пожелтевшая листва которая мелко трясется от легкого ветра. Всё нормально.
— Эй, Майк!
Наконец слова приобретают голос, приобретают источник — Уилер находит взглядом Дастина, и на душе даже становится спокойнее, немного. Этот дурень здесь, на вид он такой же, как и всегда, а значит всё не так уж и плохо. Облегченно вздохнув, Майк направляется к нему, ближе к школе.
— Эй, Майк! — Хендерсон улыбается, машет ему, подзывая к себе.
— Эй, Майк! — Но губы Дастина не шевелятся. Они плотно сжаты в улыбке. Он молчит, не произносит ни слова. Уилер понимает это, когда останавливается рядом.
— Эй, Майк! — Всё тем же тоном, точь-в-точь как и в самый первый раз. Но теперь Дастин наконец произносит это, наконец говорит это своими устами, а не создаёт иллюзию, словно звук лишь в голове. От этого не становится спокойнее.
Эй, Майк!
Эй, Майк!
Майк переводит взгляд на ступени рядом — на те, что ведут к главному входу в корпус. На них сидит Лукас. Спокойно смотрит в асфальт, пиная кроссовком мелкие камушки. Он что-то шепчет под нос, что-то очень тихо и быстро. Уилер старается сказать что-то, но в горле словно застрял ком, вязкий, слишком плотный. У него выходит лишь тихо позвать того по имени.
Синклер отзывается, медленно поднимает голову. Смотрит на Майка, но словно не видит его.
Смотрит на него, но куда-то дальше. Это ощущается странно. Глаза.. в них пусто. Нет, глазницы были полные, но его взгляд был пустым, не живым. Он отсутствовал. Они словно были сухими и не отображали.. ничего, даже легких бликов.
Эй, Майк!
Эй, Майк!
Эй, Майк!
Дастин повторял это снова и снова, как заезженная пластинка. Он не менял интонации, она была всё той же. Он просто прогонял это по кругу, вдалбливая Уилеру на подкорку. Майку стало физически трудно дышать.
— Где Уилл?… — он отступает от них на пару шагов. Ему тошно, ещё немного и его действительно вырвет от тревоги, что обвалилась на него лавиной. Вопрос выходит совсем шепотом, у него нет сил спросить это “нормально”.
В этот момент мир меняется. Хоукинс стал бледнее, почти что черно-белым. Воздух становится ещё тяжелее, хотя Майку и без этого было трудно дышать.
Эй, Майк!
Эй, Майк!
Эй, Майк!
Уилер хочет чтобы Дастин заткнулся, но он не знает, действительно ли это говорил он. Рот снова был закрыт, а звук эхом звучит в голове, всё чаще и чаще повторяя одно и тоже.
Майк чувствует, как его руки начинают трястись. Он убегает.
Он знает, куда бежит. На этот раз маршрут не бездумный, он имеет цель. Ноги не слушаются — постоянно путаются, норовят споткнуться о каждый камень и неровность на дороге. Несколько раз Уилер чуть не падает, но ему везет, и его колени, и, возможно даже голова, остаются целыми и невредимыми. Сейчас он мечтает о велике как никогда прежде.
Одноэтажный дом, который был знаком ему от и до, и кажется, даже был роднее его собственного. Небольшой дом Байерсов, в котором они живут сколько Майк себя помнит. Уилер почти что летит лицом вниз, когда всё-таки спотыкается о порог дома. Он старается отдышаться, ведь бежал не останавливаясь ни на миг. Он не хотел. Он не мог?
Костяшки стучат по двери так сильно и быстро, что, либо в двери останется небольшая вмятина, либо содрётся кожа. Но не происходит ни того, ни другого — она отворяется сама, словно даже не была закрыта. Противно скрипит, открывая взору тёмные внутренности, словно дом живой. В гостиной выключен свет. Букв на стене нет. Телефон — старый, как раньше. Уилер не знает, как он находит в себе силы и храбрость, но проходит внутрь, закрыв за собой дверь.
Уилл тут. Живой и здоровый. Взрослый, как и все остальные. Сидит на кухне, рисует что-то на листке бумаги.
Майк чувствует облегчение. Почти что до слез, ведь глаза почти сразу становятся влажными. Он сам не понимает, почему. Потому что устал нестись сюда, потому что испытал столько тревоги, сколько не испытывал кажется, никогда, потому что Уилл цел.
Он подходит ближе, остановившись у противоположного края стола.
— Уилл, ты… в порядке? — В моменте он чувствует, что кажется, звучит слишком откровенно.
Байерс медленно поднимает на него голову. Даже слишком медленно. Он выглядит чересчур спокойным. Совершенно блаженным, расслабленным. Его ничего не гложет, вообще. Этот Уилл никогда не боялся. Он никогда не тревожился. Он никогда не пропадал. Взгляд Уилла кажется взрослым и осмысленным, он кажется чужим.
— Я больше не чувствую его.
— Кого? — Майк спрашивает это, но от чего-то чувствует, что он знает ответ.
— Тебя. — Уилл наконец смотрит прямиком на Уилера, четко в его лицо. Впервые за весь день, кто-то смотрит на него, а не через него.
Стены вытягиваются. Медленно, тягуче, словно сделаны из битума. Они кажутся бесконечными, потолок уходит далеко вверх. Майк делает шаг к Уиллу, не его Уиллу. А тот в свою очередь, продолжает смотреть на него, но уже не так спокойно, как раньше. Его взгляд разъедает душу: он не злиться, нет, не грустит — взгляд полон настоящего разочарования. Разочарование, которое целиком и полностью направлено Майку.
Ещё один шаг к Байерсу, он почти рядом, может коснуться его руки, но его отвлекает окно. Глупое окно, на которое Уилер оборачивается, так как краем глаза заметил странность: он не отражается там — его нет.
— Нет, нет, нет… — Он чувствует, как его голос начинает дрожать. Майк смотрит на свои руки. Его переполняет неподдельный ужас, когда он понимает, что они почти прозрачны. Он словно призрак, лишь мираж того, кем раньше являлся.
— Я здесь! Я же всегда был здесь! — Больше себе, чем Уиллу, внушает Уилер.
— Ты был Майк. Но ты слишком много думал. Надеялся, что если оставишь всё как есть и просто будешь рядом — этого будет достаточно. Решил молчать и ничего не делать, пустить всё на самотёк, словно от этого ты станешь “нормальным”. Но ты не думал о нас.
Майк хотел схватить Уилла за плечо, сказать хоть что-то, но тот сразу же рассеивается под его пальцами — исчезает, словно никогда тут и не сидел. За ним исчезает и всё остальное. Остается лишь темнота: тут нет монстров. Нет жуткой изнанки или векны. Сплошное, почти чёрное: “ничего”, и двери. Сотни дверей, если не больше. Каждая как напоминание, как издевательство над Майком. За каждой из них момент, когда он мог, когда он должен был сказать что-то важное… и не сказал.
Он открывает первую. Он видит Уилла, своего Уилла, недалеко видит себя. Это 1985, Байерс просто молча стоит позади него — он расстроен, очень. Его глаза полны слез, а плечи мелко дергаются от дрожи, и виной тому Майк.
Он открывает вторую. Он видит Оди. Это 1986, Калифорния, Ленора Хиллз. Она держит в руках письма. Письма, что ей присылал Уилер. Каждое из них подписано: “от Майка”. Ей хватает пару мгновений на то, чтобы пересмотреть каждый несчастный лист и выбросить прочь. А потом Оди поворачивается на него — словно видит, словно действительно здесь. Она расстроена, тихо, по своему, в душе её что-то гложет, и виной тому Майк. Оди проходит сквозь него, как через призрака, и испаряется за спиной.
Он открывает третью. Он видит себя. Маленького, счастливого. Ему 11, он прибирается после партии в D&D, улыбается и хихикает, собирая дайсы в коробочку. Этот маленький Уилер не понимает, что скоро всё сломается, и виной тому, будет он сам.
Последняя дверь пустая. За ней голос. Он тихий, спокойный, даже приятный. Он не принадлежал никому конкретному — и в то же время всем сразу.
— Ты думал, что страх — это потерять их. Но твой настоящий страх — что без тебя им будет легче.
Силы покидают его, когда он просто присаживается и закрывает уши руками. Ему тяжело дышать, глаза на мокром месте. Всё, на что его хватает, это тихо шептать себе под нос постоянное: «нет, нет, нет…», словно его заело.
Этот Хоукинс в порядке.
Векны и лаборатории нет.
А он — больше никому не нужен.
Без него — всем могло быть лучше.
———————————————————
Он просыпается слишком резко, буквально подскочив на кровати. Он весь в холодном поту, его трясет, а дыхание сбито. Кулаки Майка крепко сжаты, вцепившись в одеяло — будто всё ещё пытается удержать кого-то рядом.
Раньше ему редко снились кошмары, но последние пол года они стали всё чаще, его постоянные гости сноведений. Возможно, ему действительно стоит поговорить. Перестать постоянно думать, но ничего не предпринимать.
Ещё минут двадцать он просто сидит на постели, смотря на свои руки. Не отводит взгляда, убеждая себя, что он существует.
Что он есть.
Что его видят.
Что он нужен.