История кризиса современной Европы

Часть 5. «Между войнами»

Завершение Первой мировой войны не принесло окончательного разрешения вопроса о контроле над колониями. Да и сами колонии стали скорее затратной обузой, а не выгодным коммерческим начинанием. Экономика европейских государств требовала ресурсов, которые могли дать концессии, а не формального контроля над территориями, которые скорее становились основанием затратам на государственное администрирование (суды, государственные службы), безопасность (хотя бы в формате колониальной милиции и набранных из местных отрядов), образование и здравоохранение (при всех минусах колониализма, государства колонизаторы открывали на месте школы и больницы, хотя бы потому, что свой собственный персонал нужно было учить и лечить на месте).

При этом, неразрешенность вопроса о колониях и будущем потенциале развития требовала продолжения решения задачи полной ясности в вопросе об обладании колониями, торговыми путями. Но к этому добавилось сразу несколько проблем.

Первое. Послевоенная Европа была частично разрушена и это потребовало существенных средств для восстановления. Германия выплатила около 50 миллиардов золотых марок в качестве репараций, но при этом получила помощь в рамках плана Дауэса (1924-1929 гг.). План предусматривал поэтапный график выплаты Германией военных репараций, крупный заем для стабилизации немецкой валюты и прекращение оккупации Рура. Он привел к кратковременному экономическому подъему во второй половине 1920-х годов, хотя и ценой сильной зависимости от иностранного капитала. Франция потратила около 90 миллиардов золотых франков на восстановление разрушенной инфраструктуры в отдельных департаментах. Великобритания вынуждена была так же вкладываться в восстановление. Хотя и в меньшем размере, но довоенного объема производства Лондон достигнет только в 1929 году. В США наблюдался рост государственных расходов и долгов, что стало неблагоприятным фоном. Проблема неэффективности экономики требовала серьезных структурных реформ, на которые страны Европы могли пойти лишь частично. И хотя вывести старую аристократию из экономически пассивной позиции (использование земельной ренты) в более активную (капитальные инвестиции и бизнес) удалось практически повсеместно в Европе, а урбанизация достигла необходимых параметров, свойственных индустриальной экономике, в полной мере страны не могли перестроить своё хозяйство без более решительных мер со стороны государства.

Второе. Послевоенный мир окунулся в бездну глобального экономического кризиса, именуемого «Великой депрессией». Неконтролируемый рост промышленного производства в первую очередь в США привел в 1929-1939 к кризису перепроизводства. Перегрев американской и ряд европейских экономик привел к невозможности сбыта всего объема готовой продукции. Это ставило задачу доступа к рынкам сбыта, в первую очередь в Латинской Америке (показательна, например, ситуация в Аргентине, где освоение минеральных ресурсов и использование земель для сельского хозяйства сделали страну к 1913 году одной и богатейших в мире по уровню доходов на душу населения, а также сделавших Аргентину одной из точек наиболее активной миграции населения Европы в частности итальянцев и испанцев) вокруг которых развернулась острая борьбы между США и Германией.

Фактически во всех крупных европейских странах происходила одна и та же картина. Наряду с экономическим кризисом усиливалась роль государства в экономических процессах. Там, где она была выше восстановление происходило быстрее, где меньше, выход на докризисный уровень занял большее время. Во многом из-за этого экономический потенциал Франции и Великобритании вырост не столь сильно, как ряда других стран. В 1913 году ВВП в международном долларе США 1990 г. (хоть данный показатель и является весьма сомнительным, поиск иного удобного статистического показателя не входит в наши задачи) США составлял 517 миллиардов долларов, Циньского Китая – 241 миллиард, Германии – 237 миллиардов, Российской Империи – 232 миллиарда, Великобритании – 224 миллиарда, Индии – 204 миллиарда, Франции – 144 миллиарда, Италии – 95 миллиардов, Японии – 71 миллиард, Испании – 45 миллиардов. В 1939 году данные показатели с учетом географических изменений составили – США – 869 миллиардов, СССР – 417 миллиардов, Германия – 387 миллиардов, Великобритания – 287 миллиардов, Франция – 199 миллиардов, Япония – 184 миллиарда, Италия – 151 миллиард. Таким образом, милитаризация экономики и высокая роль государства содействовала росту экономики и формировала возможность для подготовки к будущей войне. 

Третье. Все проигравшие в Первой мировой войне государства с учетом их территориальных потерь и ограничений на наличие вооруженных сил (в части тех стран для которых они были введены) стремились восстановить свой потенциал, для того, чтобы получить возможность продолжить борьбу за колониальные перспективы. Для этого требовалась мобилизация экономики невозможная без мобилизации общества. Фактически завершение Первой мировой войны потребовало от победителей – Франции и Великобритании внутренней перестройки механизмов управления (Вестминстерский статут 1931 года в Великобритании и избирательные законы 1927 года во Франции), а от проигравших (или сильно пострадавших «победителей») коренного переустройства принципов организации власти. 

То, что раньше с лихвой восполнялось абсолютной монархией (как, например, при Наполеоне I, проведшем буквально за считанные годы столько реформ, что ему позавидовал бы любой реформатов, включая принятие гражданского кодекса 1804 года, который до сих пор работает во Франции и носит его имя) в XX веке потребовало формирования принципиально новой модели государственного управления и создания политического режима, получившего в науке название тоталитаризм. Собственно, тоталитарным режимом его назвал итальянский философ Джованни Джентиле в 1923 году, характеризуя политический режим, сложившийся после получения власти Бенито Муссолини, который в 1917 году начал политическую деятельность, создав организацию «Итальянский союз борьбы», а уже в 1922 году в результате так называемого «похода на Рим» обрел власть, создав первую официальную фашистскую диктатуру в Европе.

Основной задачей, продиктованной логикой политического процесса и экономической ситуации было создание механизма управления, способного сконцентрировать все экономические ресурсы в руках государств и направлять их на обеспечение нужд национальной обороны. Логика предельно простая. Те страны, которые не смогут приблизительно за 15-20 лет после окончания Первой мировой войны восстановить свою армию, военно-промышленный комплекс, настроить население на идеи необходимости в том числе военного пути достижения задач государства смогут вписаться процесс распределения колониальных потенциалов. Те же, которые не смогу это сделать навсегда уйдут на задворки мировой политической и что более важно экономической истории, становясь или ресурсными странами для других, или станут заштатной тихой страной не играющей заметной роли в политике. Такая перспектива, в контексте концепции Европоцентричности доминировавшей в интеллектуальных кругах Европы, была нестерпимой. И континент погрузился в экономическую и политическую гонку.

Почему в качестве мобилизационного проекты был в большинстве стран Европы выбран националистический проект прекрасно описана в работе Ханны Арендт «Истоки тоталитаризма». Но если кратко, он был запрограммирован самой природой государственных процессов, начиная с XVIII века. Европейские государства (за малым исключением, типа Австро-Венгрии) формировались, как национальные государства и даже те страны, которые обрели свое национальное единство в 1871 году (Германия, Италия) и то обрели его в контексте строительства политической нации – немцев (а не баварцев, или прусаков) и итальянцев (а не ломбардцев, или неаполитанцев). В такой ситуации мобилизационный проект мог быть сформирован главным образом вокруг идеи национального государства, под руководством националистических партий и против отдельных этно-национальных общностей, в первую очередь, но не исключительно, евреев.

В Европе такие националистические мобилизационные проекты были реализованы в Германии (Национал социалистическая рабочая партия с 1933 года), в Италии (фашистские силы Б. Муссолини с 1922 года), в Испании, где режим был военно-националистическим (фалангисты Франко в ход гражданской войны), в Венгрии (режим Салаши с 1938 г.) в ряде других стран националистические силы только подбирались к власти. При этом, что очевидно, установлению тоталитаризма способствовали крупнейшие промышленные компании и отдельные группы влияния обоснованно полагая, что жесткая диктатура, совмещенная с мобилизационными механизмами управления сделает страну конкурентной в грядущем разделе экономических потенциалов.

В международно-дипломатическом плане межвоенный период стал временем формальных пактов. Пакты о ненападении (в будущем неоднократно нарушенные) подписывались между европейскими странами более 20 раз. В итоге в международном праве сложилось представление, что такого рода пакты дают крайне малый эффект с точки зрения действительного установления мира.

Еще одной особенностью данного периода стало то, что страны, проигравшие в Первой мировой войне, получили возможность восстановить свои военные потенциалы при практически отсутствующей реакции государств-победителей. Во многом причина тут кроется в трех аспектах. 

Во-первых, в странах победителях разворачивались достаточно драматические события, связанные с политическим влиянием тех или иных сил. Борьба за власть не позволяла серьезно реагировать на угрозы. И даже такие вещи, как вторжение Германии в Чехословакию, приведший к Мюнхенскому сговору, воспринимались в Лондоне и Париже меньшей угрозой, чем неблагоприятны результаты следующих выборов внутри страны.

Во-вторых, одной из доминирующих идей в том, чтобы обеспечить восстановление военного потенциала Германии являлось восприятие угрозы Советского Союза у политических кругов Великобритании и Франции. Восстановление СССР в 1922-1924 году, рост металлургической промышленности и ВПК, развитие армии, в том числе проведение масштабных учений, а также активное участие СССР в событиях в Испании, победы на Дальнем Востоке над японскими войсками на озере Хасан (1938 г.) и Халхин-Голе (1939 г.) все это подсказывало французским и британским политическим кругам, что дать возможность милитаризироваться Германии является форматом защиты от угрозы с востока.

В-третьих, в Великобритании, Франции и США националистические силы, смотревшие на немецких нацистов, как на образец набирали оборот. В той же Великобритании им благоволил Британский союз фашистов Освальда Мосли и даже некоторые члены королевской семьи, например, герцог Виндзорский Эдуард. Все это позволяло закрывать глаза и на восстановление вооруженных ил Германии (1934-1935 гг.) и на ремилитаризацию Рейнской области (1936 г.) и на аншлюс Австрии (1938 г.) и только лишь «Судецкий кризис» в 1938 году заставил предпринять активные усилия.

Да, еще в 1935 году созывалась Стрезская конференция которая должна была отреагировать на восстановление в Германии всеобщей воинской повинности, но последовавшая итало-эфиопская война (1935-1936 гг.) сделала решения данной конференции не значимыми. В итоге милитаризация Германии не только стала возможной, но и сделала неизбежной будущую войну в Европе.

Обратим внимание на еще один аспект. Многие историки говорят, что Германия не была в полной мере готова к большой войне в Европе, что в Берлине рассчитывали на то, что Великобритания и Франция не рискнут войной из-за вторжения в Польшу, но главной причиной того, что уже в 1939 году Германия фактически начала мировую войну стало серьезное опасение, что темпы роста экономики и военной сферы Германии могут серьезно просесть в то время, как в США на фоне выхода из великой депрессии может возникнуть стремление к территориальной экспансии о чем косвенно свидетельствовал и так называемый «военный план «Красный», определявший потенциал будущей войны США против Великобритании. С другой стороны, набирал экономическую мощь Советский Союз, вероятность активной экспансии которого так же существенно возрастала.

В Германии же за периодом мощного роста экономики в 1934-1937 годах начался период небольшой стагнации. К 1938 году уровень безработицы в Германии упал ниже 5 %, а значит дешевой рабочей силы уже не было, рост заработной платы в промышленности составил боле 20 %, рост доходов населения более 40 %. Кроме того, в конце 30-х годов наметился ресурсный кризис, а внешняя торговля столкнулась с заградительными мерами других стран. В результате руководство нацисткой Германии фактически балансировало между сроком готовности вооруженных сил в койне и сроками, когда экономический отрыв других стран начнет серьезно сказываться на возможность Германии к осуществлению экспансии. Кроме того, еще и Италия в Африке и на Балканах и Япония на Тихом океане демонстрировали такое рвение в колонизации, которое при этом не замечали державы победители Первой мировой, что вопрос войны стал не гипотетическим, а самым что ни на есть реальным. Война не могла не начаться. И она началась в 1939 году.