История Катарины

Смрад.

Это было первое, что чувствовала Катарина, заходя в материнский дом. 

Дом.

Слишком громкое слово для обшарпанной квартиры на окраине столицы. Ремонта здесь не было и в помине. Как и семейного тепла. Что уж говорить о любви.

Девочка прошла дальше, стараясь как можно тише скользнуть мимо кухни. Но предательский взгляд все равно метнулся к маленькому огоньку на столе. В его свете выглядывали опущенное в жирную тарелку лицо и стеклянная дурнопахнущая бутылка.

Девочка поджала губы и выставила ногу для следующего шага.

Скрип.

Отвратительный, громкий скрип старых половиц дома, заставших еще ее прадеда. Звук резанул уши и Катарина зажмурилась. Сердце забилось с большей скоростью, а в мыслях, подобно снежской вьюге, пронеслось: «Ну почему именно сейчас! Я даже вешу меньше, чем эта доска! Как она могла скрипнуть?!» наивная детская уверенность в собственной незаметности. 

Измазанное жиром рыло оторвалось от тарелки. Маленькие, поросячий глазки прищурились. Обрюзгшее тело содрогнулось в пьяной икоте. Наконец в светлых голубых глазах промелькнуло нечто похожее на узнавание. 

— Ааа… мелочь… ты..– Мелочь. Всегда мелочь, помеха, «эта», но никогда — дочь. 

— Принеси…еще…– тяжело, с придыханием, пробормотало нечто, что когда-то было женщиной, сводящий с ума мужчин. Катарина оскалилась, как крошечный звереныш.

— Нет. Тебе достаточно!– Катарина выпрямила спину, пытаясь выглядеть как можно больше и увереннее. Но как может выглядеть взрослой девятилетняя девочка? Вот и Попойкину это не убедило.

Она что-то рыкнула, что-то прогудела и кинула в Катарину стоявшую рядом чекушку. Катя увернулась. Привыкла. Конечно, привыкла, ведь такое могло происходить несколько раз на дню. Но бутылка огненной воды все равно больно скользнула по скуле, влетев в стену и взорвавшись калейдоскопом осколков. У Кати никогда не было калейдоскопа… девочка отбросила эту мысль, испуганно подпрыгнула и метнулась в дальнюю комнату, которая служила ей спальней. 

Она сползла спиной по двери, как только закрыла ее. Глаза уставшие прикрылись. Каждый день. Всю жизнь она видит Попойкину такой. А ведь она была ей…матерю. Какое чужое слово…

Плечи Катарины опустились. Задремала.

***

В дверь тихо постучали. Девочка подорвалась, тяжело задышала. Глаза чуть слезились после дремы.

Потом страх отпустил. Мать никогда бы не постучала так. Это мог сделать только один человек. Велимир.

— Войди…– просипела она, только сейчас заметив, как дерет горло от недостатка воды. 

Дверь в комнату открылась. На пороге стоял отчим с водой в стакане в одной руке и игрушкой летучей мыши в другой. Все еще в форме Фатуи. Видимо, только вернулся из штаба. И сразу пошел к ней.

— Катюш, ты как? – спросил он, рассматривая дочь своими добрыми черными глазами. Всегда добрыми. Всегда видящими в ней не звереныша, а запуганную девочку, которая нуждалась в любви. 

Катарина смущенно потопталась. А потом не сдержалась. Из ее рта вылетел целый поток слов, пропитанных обидой и болью. Она плакала, жаловалась и шмыгала носом. 

Велимир поставил воду и игрушку на стол и подошел ближе. И обнял. Прижал к себе и погладил по черным волосам. Он был единственным кому Катенька позволяла себя обнимать. Потому что такой нужной и защищенной она чувствовала себя только с ним. Он был больше чем отчим. Он был папой. 

Силы покинули Катарину. И она осела в руках Велимира. Тот же заботливо переложил ее в свежую постель. Единственное чистое место в доме. А последней мыслью в голове девочки было: «Почему он три года носится с нами?» 

***

Катарина распахнула глаза и моментально выровнялась в кресле. Ей больше не 9. Она больше не дочь Попойкиной. Она гордая Маяковская Велимировна, а не жалкая Орлова Сергеевна. Она связистка Фатуи и… Блин! Она уснула на посту! Ночью! В лагере! Дура дурой! Если бы кто-то из сослуживцев заглянул в палатку связистов, то мог бы открутить ей голову. И был бы прав. 

Катерина быстро приняла бодрый, озорной вид. Все хорошо. Ей больше нечего боятся. Разве, что начальства. Совсем чуть-чуть.