История 1

Весна в Лондоне выдалась ранней и настойчивой: она врывалась в распахнутые окна бутиков запахом влажной земли и фиалок, путалась в кружевных занавесках и золотила пыль на витринах Бонд-стрит. Для леди Николь Ботт, младшей дочери герцога Ботта, эта весна ничем не отличалась бы от предыдущих череда выездов, визитов, приёмов, где её титул ее образи внешность приковывал взгляды прочнее любого бриллианта, если бы не одно обстоятельство, в бутике её брата Элиаса на Чандос-стрит было тихо.

Элиас владел несколькими заведениями в городе, но именно это, самое маленькое и нарочито скромное с фасада, он обустроил так, чтобы сестра могла исчезать здесь на целые дни. В задней комнате, куда не допускали покупательниц, стоял широкий стол красного дерева, швейная машинка последней модели и манекен, обитый выцветшим бархатом. Стены были завешаны эскизами смелыми, порой чересчур откровенными для девичьей руки: вечерние туалеты с асимметричными линиями, дорожные ансамбли, немыслимые в приличном обществе, но безупречные по крою. Здесь пахло льняным маслом, мелом и тем особым теплом, какое бывает только в комнатах, где долго и счастливо работают.

Николь, закатав рукава батистовой блузы жест, за который её гувернантка лишилась бы чувств, сидела, поджав ноги, на низком диванчике и быстрыми стежками заканчивала утреннее платье для миссис Мартен. Ткань, нежно-кремовая с голубой полоской, струилась сквозь её пальцы ловкие и сильные, с вечными следами краски под ногтями. Дома, в мастерской, переделанной из бывшей классной комнаты, она оставляла после себя баталии красок: холсты с пейзажами, портреты , странные, почти тревожные композиции, которые её мать покойная называла «милыми и смелым». Но здесь, в бутике, её искусство становилось осязаемым одеждой, которую будут носить, а не просто разглядывать.

— Ты опять не спала, — раздался от двери мягкий голос.

Лия Мартен, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы, с корзинкой в руках, стояла на пороге и укоризненно качала головой. Её соломенная шляпка съехала набок, а веснушки те самые, что Николь когда-то назвала «золотой пыльцой», проступили особенно ярко на апрельском солнце.

— И тебе доброе утро, моя наблюдательная подруга, — отозвалась Николь, не поднимая глаз от шитья. — Если ты принесла те пирожные твоей бабушки с лимонным кремом, я готова признаться во всех грехах.

— Принесла, — Лия присела на краешек стула и развернула салфетку. — Но это не отменяет того факта, что ты шьёшь третью примерку за неделю. Матушка уже начинает чувствовать себя неловко. Говорит, что герцогская дочь не должна тратить столько времени на их скромные наряды.

— Твоя матушка, — Николь отложила иглу и, чуть поморщившись ,палец всё-таки пострадал, взяла пирожное, — слишком много думает о том, что кому должна. Я шью ей в благодарность, для удовольствия. И потом, — она надкусила лакомство и заговорила с набитым ртом, что было вопиющим нарушением этикета, — твоя бабушка жалуется , что мёрзнет по утрам, а я знаю, как сделать платье тёплым и лёгким одновременно. Это вызов, Лия. Ты же знаешь, я люблю вызовы.

Лия тихо рассмеялась. За год дружбы она успела привыкнуть к тому, что под колючей бронёй герцогской младшей дочери скрывается упрямство художника и верность, не уступающая верности рыцарских романов. Она больше не пыталась спорить, когда Николь вручала ей свёртки с платьями, сюртуками для отца или кружевными воротничками «просто потому, что мне понравилась фактура». Вместо этого она просто брала её за руку и говорила что-нибудь тёплое, отчего Николь немедленно хмурилась и бормотала что-то вроде «прекрати, это невыносимо».

Через час они покинули бутик, после чего подхватила Лию под локоть и увлекла в сторону парка.

Сент-Джеймсский парк встречал их молодой зеленью и запахом влажной земли. Дорожки ещё не просохли после утреннего дождя, но скамья под их любимым дубом оказалась сухой — ветви сплелись так плотно, что образовали почти крышу. Николь, не заботясь о юбке, уселась первой и вытянула ноги. Лия пристроилась рядом, аккуратно и глаза её загорелись.

— Ну, ту, где героиня выдаёт себя за юношу, чтобы поступить в университет. И знаешь, в конце, когда она всё-таки открывается, я плакала целых полчаса. Бабушка решила, что случилось несчастье.

— Только ты можешь рыдать над книгой так, будто хоронишь любимого кота, — хмыкнула Николь, но уголки её губ дрогнули. — Но признай, сцена в библиотеке была хороша.

— Изумительна! — Лия всплеснула руками. — Тот момент, когда он понимает, что его соперник и его любовь одно лицо… Я перечитала его трижды. А ты знаешь, что бы я сделала на месте героини? Я бы написала продолжение. От лица того самого чудаковатого профессора, который всё знал с самого начала.

— Ты бы написала от лица профессора, — задумчиво повторила Николь. — А я, пожалуй, нарисовала бы ту сцену. Только пришлось бы прятать холст от гувернантки она бы сказала, что девушке неприлично изображать такие эмоции.

— А что бы ты изобразила? — с любопытством спросила Лия.

— Момент, когда она ещё не знает, что он знает. Полутень, полусвет. И глаза вот здесь, — она коснулась пальцами своего виска, — должна быть целая буря.

С минуту они молчали, думая каждая о своём. Где-то вдалеке стучали колёса экипажа, ветер шевелил страницы невидимой книги, а весна обещала перемены, не называя пока имён тех, кто эти перемены принесёт.

— Ты когда-нибудь думала, — вдруг спросила Николь, и голос её прозвучал непривычно серьёзно, — что было бы, если бы в Лондон приехал кто-то, кто вообще не играет по правилам нашего общества или не от мира сего?

— Ты имеешь в виду разбойник с большой дороги? — улыбнулась Лия.

— Или просто человек, которому плевать на титулы. Кто входит в бальную залу и одним взглядом сообщает всем: «Мне всё равно, что вы думаете». И ищет не богатство, а… что-то настоящее. Или холодный профеор зануд.

Лия помедлила тихо посмеявшись, сорвала травинку и закрутила её в пальцах.

— Думаю, — сказала она наконец, — такой человек первым делом наткнулся бы на проблемы? И это было бы зрелище.

Николь тихо рассмеялась.

— Но может быть, это именно то, чего нам всем не хватает. Кого-то, кто не боится быть неудобным. Скоро сезон танцев будет, балов, веселья. Я сразу с тобой в наше старые места

Проводив Лию до конца Бонд-стрит, где та свернула к наёмному экипажу, Николь ещё несколько мгновений стояла на углу, глядя ей вслед. Потом она поправила на плече ремешок ридикюля и решительно повернула в противоположную сторону прочь от модных витрин, прочь от золочёных вывесок, туда, где улицы становились ýже, а экипажи встречались всё реже.

Она любила ходить пешком. В этом было что-то почти запретное дочь герцога, разгуливающая по Лондону без сопровождающих, без лакеев, без гербов на дверцах кареты. Именно поэтому Николь предпринимала одну маленькую предосторожность: перед выходом из мастерской или дома она сменила причёску. Теперь её голову покрывал длинный чёрный парик густые локоны спускались ниже плеч, а лицо оказывалось в тени широких полей скромной шляпки. В этом обличье она не походила на леди Ботт; скорее, на дочь зажиточного торговца или гувернантку, возвращающуюся от родных. Никто не останавливал её взглядом. Никто не кланялся. И от этого становилось легко, как в детстве, когда они с Мэттом убегали от нянек в сад.

Путь её лежал к проспекту Святого Флориана тихой улице, спрятанной в западной части города между двумя рядами старых лип. Здесь не селились аристократы: дома стояли скромные, но полные достоинства белокаменные, в два этажа, с чистыми фасадами и ухоженными палисадниками. Озеленение было гордостью проспекта: каждую весну здесь высаживали новые кусты жимолости и глицинии, а вдоль мостовой тянулась полоска травы, которую бережно подстригали раз в неделю. Николь выбрала этот дом сама два года назад, когда поняла, что хочет быть ближе к Лие. Отец, герцог Ботт, поворчал но тепло принял ее желание, Наэль поджал губы, а Элиас молча помог найти подходящее место. Лишь Мэтт обрадовался искренне, потому что сам терпеть не мог условностей и всегда говорил, что всем Боттам нужны норы, как у лис.

Её дом стоял в самом конце проспекта. Он не выделялся среди соседних — разве что чуть более широкими окнами и тяжёлой дубовой дверью с кованой ручкой. Внутри было не роскошно, но очень уютно: на первом этаже — гостиная с камином и библиотека, на втором спальня и мастерская с гостинецей, куда Николь перенесла часть своих красок и мольбертов из усадьбы. Прислуга была немногочисленной: пожилая миссис Грейвз, экономка, которая помнила её ещё младенцем, да две горничных сёстры по фамилии Кросс, тихие и расторопные. Николь не любила, когда вокруг много чужих глаз.

Поднявшись по ступеням, она сняла парик ещё в прихожей и тряхнула собственными каштановыми волосами короткими и порой непослушными как и их хозяйка, вьющимися, влажными от весенней духоты. Миссис Грейвз уже хлопотала с ужином, а в камине тихо потрескивали дрова. Здесь, в этих белых стенах, пахнущих сушёной лавандой и масляными красками, Николь не была ни герцогиней, ни колючей леди Ботт, ни даже сестрой своих внушительных братьев. Она была просто собой.

По выходным, впрочем, покой нарушался. Каждую пятницу к вечеру к крыльцу подъезжал экипаж чёрный, без герба на дверце, и увозил её в усадьбу. Там, в огромном доме с колоннами и фамильными портретами, жизнь текла совсем по-другому: обеды , разговоры бесконечные к ужину. там каждый делился новостями недели, шутили, планировали. гуляли. Отец, всё ещё красивый и статный, наблюдал за детьми из-под полуопущенных век и был в какой то мере счастлив, даже если и скучал по своей возлюбленной жене.

Николь любила эти приезды постольку-поскольку. Она любила отца и братьев. Любила, как Мэтт рассказывал нелепые байки, как Элиас, ворча, поправлял воротник её платья, как Наэль молча клал перед ней газету с отмеченными новостями о выставках. Но каждое воскресенье, когда экипаж увозил её обратно по проспекту Святого Флориана, она всегда говорила что их любит.

В конце концов, именно здесь в тишине, в запахе краски, в редких визитах Лии она строила свою собственную, никому не подотчётную жизнь.

В тот вечер Николь зажгла лампу в мастерской и долго стояла у незаконченного холста. Весенние сумерки за окном сгущались, а на картине всё ярче проступал образ девушка под старым дубом, с книгой в руках, и лёгкая улыбка, как у той, кто ждёт от судьбы приключений. Николь взяла кисть и, не думая о завтрашнем дне, начала писать.