Истинный сын отечества

2. Вопреки женевскому гражданину

Теперь дошло время до борьбы Радищева с сентиментализмом. Сегодня про Радищева допускаемая литература говорит очень мало, но оттого и плотность лжи на одно слово будет выше. Так, нынче используемый для 10-го класса учебник литературы помимо сногсшибательных заявлений о «русском возрождении», превосходстве духовности и цитатами Ильина, так же затрагивает Радищева. Мельком, но о нём вынуждены упомянуть (лучше бы забыли). В данном опусе реакционного литературоведения Радищева относят к сентименталистскому направлению в России. Подумать только! Сколько вздора в двух словах «… сентименталисты (Радищев,…»! Почему же мы так резко? Ну, тогда по порядку и начнём с первого слова – сентименталисты, а, следовательно, и сентиментализм.

Сентиментализм как направление зародился во Франции с лёгкой руки известного мыслителя, просветителя и энциклопедиста Жан-Жака Руссо. Но не стоит обманываться с виду очень хорошими предшествующими характеристиками: в своей сущности сентиментализм – реакционное направление, даже по меркам 18-го века. В чём же состояли столь выделяющиеся положения Руссо? Во-первых, предполагалось некое «естественное состояние», к коему обязательно следует вернуться. Естественным данное состояние должно было в самом радикальном смысле: это и отсутствие медицины, и личный эгоизм каждого члена общества (Руссо считал, что в древности люди были эгоистами), и уход из городов, ибо они приводят к «вырождению расы».

Первым и, собственно, основным трудом в пользу сентиментализма у Руссо был роман «Эмиль, или о воспитании». Выражаясь кратко, данная ересь – идеализм чистой воды. Некоторые проблемы подмечены верно, как разделение семьи, ненависть у детей к прислуге, воспитываемая с младенчества, а некоторые выводы, вырывая из контекста, можно было бы принять как вполне занимательные афоризмы. Приведём пример

«Вся наша мудрость состоит в рабских предрассудках; все наши обычаи не что иное, как подчинение, стеснение, принуждение.
Человек-гражданин родится, живёт и умирает в рабстве: при рождении его затягивают в свивальник, по смерти заколачивают в гроб; а пока он сохраняет человеческий образ, он скован нашими учреждениями» - Коменский Я. А., Локк Д., Руссо Ж.-Ж., Песталоцци И.Г. «Педагогическое наследие» / Сост. В. М. Кларин, А. Н. Джуринский. – М.: Педагогика, 1989. с. 206

Но это – минимальная часть данного «шедевра». Остальное – невыносимый бред, который заслуженно осуждали даже современники Руссо (Вольтер, Гельвеций, Дидро и пр.). Собственно, как и всякий идеалист, наш Руссо лишён практики. Он – наблюдатель, опирающийся на опыт и собственные (не факт, что верные) предположения. Не будет преувеличением к данному труду сказать, что лучшая часть оного – введение, где автор признаёт возможность ошибки (которые будут приводить к недоумению минимально каждые две страницы, если не чаще, и не к более грубым проявлениям несогласия).

«Главный герой» романа (хотя, это – скорее трактат) – Эмиль. «Кто он?» - спросите меня вы, а я отвечу: плод воображения Руссо. Ну, т.е., итак было понятно, что в художественном произведении персонажи – выдуманы автором, но я дополню своё заявление: «разнеся в пух и прах» старую систему воспитания, Руссо предлагает свою и заявляет: я так смогу воспитать прекрасного человека; в качестве доказательства мыслитель просит читателя поверить в существование выдуманного им самим ребёнка, которого Руссо и будет воспитывать – это и есть Эмиль.

«… я решил взять на себя воображаемого воспитанника, предположить нужные мне возраст, здоровье, знания и все таланты, потребные для того, чтобы трудиться над его воспитанием, и вести его с момента рождения до того времени, когда он, ставши зрелым человеком, не будет нуждаться в ином руководителе, кроме самого себя. Этот метод мне кажется пригодным…» - Коменский Я. А., Локк Д., Руссо Ж.-Ж., Песталоцци И.Г. «Педагогическое наследие» / Сост. В. М. Кларин, А. Н. Джуринский. – М.: Педагогика, 1989. с. 211

Как удобно! И, действительно, очень удобно: Руссо сразу берёт себе «идеального», по своему мнению, воспитанника: сильный, не нуждающийся в медицинской помощи, умный и талантливый ребёнок. Философ выдумывает ситуацию более идеалистическую, нежели произошедшую с Гегелем, когда один из студентов сказал ему, мол, есть в Африке растение, противоречащее его учению, на что Гегель ответил: «Тем хуже для самого растения» -, потому что Гегель хотя бы не выдумывал растения, а брал пример реальный. Тем паче это будет хуже, если провести параллель и напомнить о существовании болезненных детей, рождающихся с проблемами, существовании детей из бедных семей, состояние которых вызывает желать лучшего; что бы сказал Руссо? «Тем хуже для самих детей»? Разве в том суть педагогики? Что гениального или важного делает Руссо? «Воспитывает» выдуманного мальчика, который изначально подведён в рамки его воспитания? Вот уж действительно, гений! Попробуйте воспитать из слабого сильного, из труса – храбреца, из болезненного – здорового, воспитайте из уголовника гражданина – трудно? Да, трудно, но не нужно из-за этой трудности выкидывать других людей из воспитательной работы и идти по стопам баптистских пасторов, что о детях с синдромом дауна отвечают: «Мой Бог не создаёт мусор». Развить ребёнка, изменить его к лучшему и дать взойти имеющимся начаткам – вот задача воспитателя, задача всей педагогики. Если мы будем только сильным давать возможность заниматься спортом или только здоровым выходить на улицу – будет ли прок? Нисколько.

Так же ошибки Руссо часто бывают фундаментальными. Например, помните мы говорили о том, что Руссо констатирует проблемы в современной ему семье? А знаете, как он собирался их решить?

«Но пусть только матери соблаговолят кормить детей своих, - грудью (прим. моё), - нравы преобразуются сами собой, природные чувства проснутся во всех сердцах, государство снова станет заселяться; этот первый шаг – этот один шаг всё соединит» - Коменский Я. А., Локк Д., Руссо Ж.-Ж., Песталоцци И.Г. «Педагогическое наследие» / Сост. В. М. Кларин, А. Н. Джуринский. – М.: Педагогика, 1989. с. 208

Как решить проблемы в государстве? Убрать кормилиц и пусть матери сами кормят грудью своих детей! Далее мы наблюдаем перлы вовсе защищающие патриархальную семью. Причём, этот «первый шаг» ложится не на кормильца, а на мать.

«Пусть только женщины снова станут матерями – и мужчины скоро станут опять отцами и мужьями» - Коменский Я. А., Локк Д., Руссо Ж.-Ж., Песталоцци И.Г. «Педагогическое наследие» / Сост. В. М. Кларин, А. Н. Джуринский. – М.: Педагогика, 1989. с. 208

Помните ли ещё отрицание медицины? А вот и оно:

«Слабое тело расслабляет душу. Отсюда – господство медицины, искусства более гибельного для людей, чем все болезни, которые оно имеет претензию исцелять» - Коменский Я. А., Локк Д., Руссо Ж.-Ж., Песталоцци И.Г. «Педагогическое наследие» / Сост. В. М. Кларин, А. Н. Джуринский. – М.: Педагогика, 1989. с. 213

Поразительно! Отрицание медицины в 18-ом веке, веке промышленной революции, веке просвещения! Естественно, что такое не могли одобрить остальные известные деятели того времени. Но, как педагогический труд, что особенно раздражающе цепляет внимание прогрессивного читателя того времени (как и нынешнего) – отрицание общественного воспитания, как такового.

«Общественного воспитания не существует и не может существовать, потому что, где нет отечества, там не может уже быть и граждан. Эти два слова – «отечество» и «гражданин» - должны быть вычеркнуты из новейших языков. Я хорошо знаю и основание для этого, но не хочу о нём говорить: это не важно для моего сюжета» - Коменский Я. А., Локк Д., Руссо Ж.-Ж., Песталоцци И.Г. «Педагогическое наследие» / Сост. В. М. Кларин, А. Н. Джуринский. – М.: Педагогика, 1989. с. 204

Руссо признаёт роль коллектива меньшей, чем сам индивид, роль общества меньше личности и т.д. Субъективный идеализм в одной из его самых махровых форм! Если же рассматривать Руссо полностью, то его социально-политические идеи пусть и не выходили за рамки мелкобуржуазной утопии, но были значительно лучше данного опуса. Но при чём же тут Радищев? Для этого слегка погрузимся в контекст.

«Эмиль, или о воспитании», «Исповедь» и прочие сентименталистские труды Руссо были восприняты реакционной частью французского общества так, как будто семена погрузили в хорошо вспаханный чернозём. По данной причине с разницей в несколько недель в годы Великой Французской Революции на могилу Жан-Жака Руссо пришли как Максимилиан Робеспьер, выделявший у Руссо его социально-политическую сторону, так и Мария-Антуанета, нашедшая в возвышении личных чувств над обществом своё утешение. Естественно, что и остальное дворянство так же восприняло только данную сторону идей философа. С началом революции и, тем более, террора дворяне побежали в реакционные страны Европы и, в первую очередь, в Россию, которая стала центром контрреволюционной реакции. Потому Радищев встретился даже не с самим Руссо, а с его убогим отражением, которое поставили в «высшем свете» в качестве иконы для подражания. Руссо переделали в жалкого аполитичного мещанина, который что-то балаболил о чувствах и личности. Если Карамзин, начавший направление сентименталистов в России, обладал ещё прогрессивными началами (в его произведениях также есть и социально-экономическая составляющая), то его последователи превратили литературу в субъективное эмоционально-гипертрофированное уродство, на которое нельзя было взглянуть порядочному человеку без смеха или слёз.

Радищев не согласен. Его относительно аморфные труды раннего периода ещё нельзя полноценно назвать революционными, но они уже были прогрессивными. «Дневник одной недели» - тому яркий пример. В данном произведении отчётливо видна важность коллектива и общества в жизни человека. Конечно, подаётся данная история через субъективный взгляд человека, который «является автором» данного дневника, но, так или иначе, идеи там верные. Не читав Гегеля, Радищев своим умом доходит до идеи отчуждения: главный герой не находит утешения в работе или забавах, ему попросту скучно. И, как усреднённый дворянин, он, конечно, показан и со своими минусами. Он, как и общество того времени, взбаламученное революцией, постоянно мечется между любовью и презрением к друзьям, но не может отрицать их влияния на себя, первоочерёдного влияния. Здесь уже можно найти много действительно занимательных цитат, которые, даже взятые из общего контекста, не изменяют читающему во впечатлении, что они прогрессивны, даже по меркам нашего времени.

«Ты паки один будешь, - пускай, но сердце моё не пусто, и я живу не одною жизнию, живу в душе друзей моих, живу стократно» - «Русская проза XVIII века» / Сост. и прим. А. В. Западов, Г. П. Макогоненко. М.-Л.: Гослитиздат, 1950. с. 23

К тому же разряду произведений, что критикуют сентиментализм, следует отнести «Письмо к другу, жительствующему в Тобольске по долгу звания своего» и «Житие Федора Васильевича Ушакова».

«Письмо к другу…» прямо упоминает в своём тексте Руссо и явно критикует его. В данном труде Радищев рассуждает о Петре первом, его значении в истории России и его качествах, что вызывают необходимость характеризовать как великого. Итогом данного рассуждения становится то, что важна не личная абстрактная «добродетель», а важны именно те деяния, что правитель совершает во благо Отечества. Если для Руссо важнее была частная жизнь и личная добродетель, то Радищев характеризует человека по его вкладу в отечество.

«И так вопреки женевскому гражданину познаем в Петре мужа необыкновенного, название великого заслужившего правильно» - «Русская проза XVIII века» / Сост. и прим. А. В. Западов, Г. П. Макогоненко. М.-Л.: Гослитиздат, 1950. с. 31

«Житие Федора Васильевича Ушакова» представляет тем больший интерес, что не является жизнеописанием в полном смысле этого слова. Книга разделена на 2 части: первая – само житие, вторая – сочинения Ушакова, среди которых размышления о смертной казни, о любви и о первой книге Гельвеция «О разуме». Но поговорим мы о ней уже в следующей части статьи