Искры сюда не доходят

Искры сюда не доходят.

Одна из притч, которые рассказывают друг другу женщины цеха, гласит: раньше искры, заготовки оставались внутри сырья или где-то поблизости до самого конца, до края ленты. Они легко покидали свои контейнеры, так же легко возвращались обратно, они играли с рабочими, прыгали у них между пальцев и озаряли цех странным мерцанием, приносящим силу и покой.

Бэт знает: всё врут. Не было никакого волшебного «раньше», а если и было — то не очень давно, потому что всё давнее стирается из человеческой памяти со скоростью засыхания крови на пористой древесине. Вот вроде ещё можно провести рукой — и останется след, ещё черпнёшь что-то, узнаешь. А пройдёт немного времени — и ничего, какое-то сухое пятно, ничего с него не выжмешь, не возьмёшь. Так что да, недавно. И недолго. Наверняка хозяина расстроил кто-то, и понеслась.

В этом цеху, предпоследнем, ткацком, работают почти только женщины. Почему так — никто не знает. Бэт видела и парней с ловкими руками, которые отлично крутили шпагат, плели сети, ткали грубое полотно. Но мужчин обычно берут туда, поближе к началу, на самую «живую» работу, которую называют страшной, кровавой.

Ничего-то они не понимают, ничего.

Когда сырьё доезжает до них, они собирают урожай, чтоб отправить его дальше, в разделочный цех. Это последняя остановка, где сырьё ещё сохраняет человеческие черты. И вот ведь странно: это воск, пустая плоть, оболочка без содержания, но Бэт всё равно жаль их. Их бород, волос. Такие цветные, они отправляются после в мешки — прямые к прямым, вьющиеся к вьющимся; одни — на верёвки, другие — на полотна, третьи — только в матрасы годятся.

Брить мертвецов, в общем, дело несложное. Покойных жаль, конечно, но волос на теле оставаться не должно, а на волосах не должно оставаться кожи. И пока твои руки верны, — ты справляешься. Бэт всегда справлялась. Сначала ей, кажется, было даже интересно, как меняются лица без волос — и мужчины становятся похожи на юношей и женщин, и вообще все люди будто почти на одно лицо. Пожалуй, сперва ей даже нравилась эта работа. И не ей одной. Многие товарки говорили, что прежде были мастерицами в женских салонах. А Бэт вот думает, что не была. Может, наоборот. Может, она любила сама приходить туда и сидеть, расслабившись, в прохладном кресле, пока у неё на голове сооружают что-то эдакое, волшебное и воздушное.

Многие женщины на фабрике, особенно те, что в выходные ездили в город, хорошо помнили свою жизнь до. Рассказывали о родственницах и подругах, о мужчинах, о женщинах, о горестях, о мечтах и привычках. У Бэт никаких таких привычек не было, её можно было описать очень просто: она всегда любила, когда хорошо, и не любила, когда плохо. В один момент, наверно, хорошего в её жизни стало так мало, что она пришла сюда и пообещала себе вспоминать её пореже. Проснулась однажды — не помнит ничего. Лучше не стало: было пусто. Хуже не стало тоже: боялась, что будет скучать, чувствовать себя обманутой. Нет, ничего этого не произошло.

Она старается вместе со всеми выбираться в город в выходной: там почти всегда танцы, много уличных музыкантов, и лакомства на рынке, и подогретое вино, и звёзды над морем. Бэт любит кормить голубей и гладить уличное зверьё — иногда зверьё отвечает ей человеческими голосами, но это не очень пугает. Порой горовить со зверем лучше, чем с человеком. В городе Бэт забывается ещё сильнее, чем за работой, потому возвращается всегда не то что заполночь — а поутру, к самой смене, успевая только переодеться, ополоснуть лицо и на голодный желудок встать к конвееру с ножницами и бритвой.

И вроде бы ничего особенного не происходит. Кроме, разве, того, что одна из девушек из цеха — не из их, из другого, — сыграла недавно свадьбу. С кем — Бэт не знает, но у девушки на руке появилось кольцо. А лишних вопросов здесь задавать никто не будет.

Порой Бэт просыпается и чувствует себя старой. Порой мир вокруг пресный, краски лишены яркости, а лицо в отражении одутловато и покрыто бороздами морщин. Порой же время идёт иначе, и походка её легка, и цвета ослепляют свежестью, и зеркала показывают юное и весёлое лицо.

Порой соседке рядом с ней едва за двадцать, а временами — далеко за сорок.

Однажды, в утро первой рабочей смены после выходного, Бэт приходит к конвееру особенно уставшей, и чувствует: что-то не так.

Что-то происходит, но никто то ли не видит, то ли не говорит.

Она почти чувствует, что вот-вот должно свершиться чудо, и из ворот предыдущего цеха выедет сырьё с искрой, запутавшейся в волосах.

Но на деле к ней, стоящей самой первой, сразу у стены, выезжает тело девочки лет десяти.

Как будто та самая искра, которая есть и в Бэт тоже, вдруг отрывается и уходит куда-то вниз.

У девочки хорошие волосы. Густые, блестящие. Такие, должно быть, пойдут на канаты, которые потом продадут морякам. А кости размельчят и удобрят ими пахоту. Впрочем нет, из костей сделают флейты, на них будут играть пастухи, сзывая свои отары. Впрочем... ох.

Она почти уверена, что видит искру. Как во всех историях, что слышала здесь: крохотная звезда запуталась в косах.

Бэт моргает: на месте девочки лежит женщина. Обнажённое тело белее мелованных стен, руки и ноги очень худые, лицо очень измождено. Губы, тени под глазами, ногти налились багрянцем. Кожа обтягивает лицо, как мокрая тряпка обтягивает камень. И всё-таки видно, что женщина была молода. И что в волосах её действительно запуталась искра. Мигает, возится, вспыхивает то тут, то там. Кто-то в первом цеху допустил оплошность, и в следующем искру тоже пропустили. Кто знает, каково ей было всё это время. Видела ли она что-то — способны ли они видеть? Чувствовала ли? В цеху говорят, если заготовку своевременно не вынуть из сырья, она будет грезить в бесконечной череде снов, думая, что всё ещё жива. Почти бесконечно. Один час на фабрике равен будет для такой вот искры не менее, чем одному году, а то и более.

На фабрике вообще мало спрашивают, много говорят. Говорят, что сам хозяин порой за особые проступки наказывает покойников тем, что заготовка остаётся в теле, и никакими шипцами её оттуда не вынешь. Врут, конечно. Как всегда, врут. Зачем бы это ему понадобилось?

Бэт старается не глядеть на сырьё. Это просто тело, в конце концов. Оно разлагается, довольно быстро. Нужно закончить свою работу в срок, времени мало. Потом всё придёт в некогдность, и этим можно будет разве что землю удобрять, да и то вряд ли.

Не смотри на ленту, Бэт, не смотри!

Она берёт ножницы и режет почти вслепую. Много раз делала это, должно сработать. Затем берёт бритву. Ну вот, длинные части на канаты, короткие — на матрас, всё просто и быстро.

Искру — в карман.

Она не сопротивляется, не убегает. Она кажется раненной бабочкой или жуком, у которого из-за грозы утратилась способность различать направления. Бьётся в руке едва-едва, тихо позванивая, будто далёкие колокольчики. Бэт не особо её рассматривала. Какого она цвета? Кажется, синего. А может, зелёного, немного похожа на свечтлячка в ночи. Она вынимает руку из кармана — светлячок остаётся там. Может, почудилось? Смотрит осторожно в карман: да нет, дрожит, светится.

Бэт снимает с сырья остатки волос. Это тоже несложно, просто долго, и надо быть внимательной. Приходится всё же смотреть. Она отмечает про себя шесть пальцев на левой ноге и понимает, что уже видела такие тела. Шесть пальцев на руках или ногах, а то и больше. Хвост, лишние соски, лишние уши. Однажды соседка для интереса несколько смен подряд открывала сырью глаза и показывала всем желающим, если находила, забавные зрачки — продолговатые, двойные. Может, у этой тоже? Но Бэт кажется чем-то очень неправильным открыть этой девушке глаза. В памяти вдруг всплывает старое слово: кощунство. Будто сделал что-то очень гадкое и глупое в месте, которое было важным для других людей.

Где-то на средине работы над сырьём она замечает, что губы у неё солёные и мокрые от слёз. И щёки мокрые. Будто пыль попала в глаза, только рези нет. Может, мы были знакомы с ней, думает Бэт, в прежней моей жизни? А я забыла. Может, это соседка моя была или добрая знакомая. Щёки теплеют, слёзы становятся горячими, в глазах начинает щипать.

Она работает очень медленно сегодня. Начцеха недовольна, подозрительно глядит на Бэт, бормочет что-то о том, что перед сменой вообще-то спать надо, здоровенной ручищей отстраняет от листа: иди отдохни, мол.

- Нет, что вы. Всё в порядке. Я сама.

Она надеется, что, пока будет работать, вспомнит. Может, это её родственница? Мать, сестра, дочь? На фабрике время течёт... ох. Когда от слёз зрение совсем размывается, и приходится всё же вытирать глаза платком, ей снова мерещится девочка лет десяти.

Затем обработанное сырьё уезжает дальше по ленте, увозя с собой мгновенно стёршиеся из памяти заострённые черты и слабозаметный пока запах порчи. Затем Бэт вспоминает, что надо отнести искру начцеха. Верно ведь? Затем смотрит в карман и видит, что он пуст. Пуст и второй. Руки пусты.

Над кучей срезанных волос — едва уловимое свечение. Бэт никогда прежде не видела такого. Кто-то из соседок вскрикнул; свечение становится сильнее.

Одна за другой женщины подходят ближе, отряхивая от волос фартуки и ладони. В конвеерной ленте что-то скрипит, но никто не обращает внимание, скрип слишком тихий.

Над волосами, срезанными Бэт с сырья, ушедшего дальше по ленте, поднимается рой искр. Голубых, зелёных, побольше и поменьше. Бледное свечение заполняет цех, отбрасывая странные тёмные тени.

- Дуры, что встали! Скорее хватайте мерзавок!

Начцеха появляется внезапно, набрасывает на тучу искр тяжелое серое полотно, и мерцание меркнет.

Работницы приходят в себя от оцепенения, спешат помочь начальнице. По одной, очень осторожно, едва приподнимая полотно, вылавливают искры. Вопросов не задают.

Когда всё кончено и дан приказ возвращаться на места, Бэт наконец вытирает слёзы с лица.

Вечером, по окончанию смены, она выйдет во двор, спустится к пыльной реке и под беззвёздным небом выпустит в ночь крохотную искру, которая будто бы сама вновь очутится в кармане её фартука. Плакать уже не будет: не о чем здесь плакать. Кем бы ни была эта несчастная, её путь наконец завершён, и она точно заслуживает лучшей участи. Пусть искра летит к небесам. Пусть там, среди звёзд, ей будет спокойно.

Бэт легко улыбается тающему в небе огоньку и тому, как легко и быстро он улетает прочь — и возвращается обратно на фабрику. Ей хочется посмотреться в зеркало, но она слишком устала для того, чтобы идти умываться. Она знает, что увидит: зрелое, испещрённое морщинами лицо. Назавтра это пройдёт. Всё будет хорошо.

Утром Бэт встаёт отдохнувшей, не помня вчерашнего дня, и, собрав постель, спешит на завтрак, а затем на смену.

Ни она, ни кто-либо из её товарок, не замечает того, как ослепляюще ясно сегодня светит солнце, как его лучи бьются о порок цеха, постепенно заползая под дверь туда, где их вовсе не должно быть.