Интервью с Романом Владимировичем Гуляевым
Роман Владимирович, расскажите, пожалуйста, как так вышло, что вы решили заниматься философией?
Это решение не было долго вызревавшим. Да, у меня со школы было гуманитарное направление интересов, но внутри этой области у меня не то, чтобы было представление о конкретных научных дисциплинах. Учителя меня скорее продвигали в сторону исторической науки. «Апологию истории» М. Блока я читал в классе, наверное, девятом-десятом — мало что из неё понял, но это был, как я ретроспективно понимаю, знак доверия со стороны учительницы: вот, мол, Роман, нужно саму науку серьёзно изучать. В то же время школьная программа по литературе мне в основном нравилась: я не всё из неё успевал прочитать, но воспринималось это как живые актуальные произведения, а не сложный сюжет про непонятных людей, который никак к себе не применить. Про то, что есть философия как отдельная область я, конечно, знал, но никак особенно не интересовался, никого из философов до университета не читал, но какие-то общие представления на уровне обществознания были. Про Высшую школу экономики в 2004 году даже в Москве не все хорошо знали: ассоциировалась она по названию в первую очередь с экономикой… Факультет философии — тогда это ещё не была Школа, как сейчас — был первым гуманитарным факультетом в Вышке. Сейчас я, окидывая взглядом своё прошлое, могу сказать, что, может быть, в школе исторических наук или в школе культурологии мне, может быть, в чём-то было бы и органичнее, и интереснее: мои собственные исследовательские интересы тяготеют к разным, междисциплинарным сюжетам. Но здесь выбор университета определил выбор моей образовательной программы. Должен сказать, что не жалею о том, что обстоятельства сложились так, и сейчас я уверенно ассоциирую себя с философией.
А как вы решили стать преподавателем?
У студентов и магистратуры, и аспирантуры педагогическая практика — это обязательная часть программы. Мне очень повезло с научным руководителем — Александром Вячеславовичем Михайловским. Он очень ответственно подошёл к этой работе. Из всех программ, на которых он преподавал во время моего обучения в магистратуре, он выбрал для меня программу на Факультете математики, мотивируя свой выбор тем, что студенты там, хотя и не имеют, может быть, обширного гуманитарного бэкграунда, но точно интересуются какими-то из историко-философских тем. Насколько я помню, я вёл там занятие по Плотину. В целом опыт был скорее положительный. И уже потом, в 2014 году, когда я учился на 2-ом курсе аспирантуры, перед началом учебного года мне предложили попробовать поработать в качестве преподавателя — с тем условием, что я допишу и постараюсь защитить кандидатскую диссертацию. Тоже было сильно волнительно, ощущалась недостаточность своих собственных знаний. Одно дело провести какие-то отдельные занятия под надзором преподавателя, а другое — разрабатывать план семинаров, составлять список своих вопросов, пусть даже за профессором, который читал лекции… Но первый опыт мне «зашёл». А там уже надо было делать выбор между наукой и не связанной с академической деятельностью работой, которая мне тоже вполне нравилась; но я решил, что уже полученное образование и какие-то основные жизненные интересы лучше попробовать реализовать в университетской деятельности. Собственно, и до сих пор я вижу себя в первую очередь преподавателем, а не исследователем. Естественно, преподавание в университете предполагает, что ты результаты своих исследований в том числе преподаёшь студентам, но преподавание для меня органичнее, чем самостоятельные исследования. Для меня поиск научной истины в обсуждении со студентами ощущается точнее и конкретнее, чем, скажем, в написании какого-нибудь текста.
На одном из наших семинаров вы рассказывали о том, что когда-то вели философию [теорию познания — прим. ред.] в Лицее Вышки; чувствуете ли вы как преподаватель различие в работе с лицеистами-старшеклассниками и студентами-первокурсниками? Если оно есть, то в чём специфика в том и в другом случае?
В первый раз я работал в формате т. н. распределённого лицея: в отдельных московских школах были отдельные классы, которые занимались по усиленной программе; туда приходили преподаватели из университета и наравне со штатными школьными сотрудниками вели свои курсы. Сам опыт работы — это был 10 класс — был, конечно, контрастен, и то, что это школа частично связана с Вышкой, откладывало свой отпечаток. Если говорить о разнице отношения, то для школьников, например, было неожиданностью, что я не требовал вставать для приветствия учителя, можно было выйти из класса, не отпрашиваясь отдельно… Ну и завуч мне делала замечания о том, что у меня «какие-то надписи на футболках, это, мол, так непривычно для детей», это было забавно. Два следующих года я преподавал непосредственно в лицее Вышки. Всё-таки это дети из семей, которые живут в Москве, которые в социальном смысле более… гомогенны, что ли… не знаю, насколько корректно так говорить. На бакалаврских программах учатся люди из разных регионов, люди с очень разным социальным и культурным бэкграундом. Другое дело, что в университете, по моим наблюдениям, студенты достаточно быстро притираются друг к другу, все вместе оказавшись в новых условиях взаимодействия друг с другом и с преподавателями. Бывают и отдельные случаи с отличиями и в ту, и в другую сторону, но скорее школьники относятся к заданиям, к текстам, которые мы обсуждаем, как к задачам, в которых есть некий правильный ответ, который преподаватель надеется услышать, и к поиску этого ответа рефлексия над текстом и сводится. У студентов тоже такие ожидания бывают, но можно сказать, что всё-таки стремления к индивидуальному поиску того, что нам может сказать текст, у них больше. И, наверное, у студентов как правило больше готовности к тому, что какие-то из вопросов так и окажутся неразрешёнными до конца по итогам занятия, что сказанное на семинаре — это не окончательное закрытие вопроса, это скорее приглашение к тому, чтобы дальше к этим темам возвращаться самостоятельно...
В Интернете (например, на портале "Постнаука") можно найти ваши работы, посвящённые кинематографу; одно из заданий, которые вы даёте студентам в рамках вашего курса — написание эссе о фильме: о том, какие философские идеи оказываются связанными с его содержанием; даже последняя лекция нашего курса была посвящена роли структурализма в «Криминальном чтиве»… Расскажите, пожалуйста, почему для вас как для исследователя, профессионально занимающегося философией, особую роль играет именно кино?
Я бы всё-таки уточнил, что на тему кино и художественной литературы у меня есть публикации и в рецензируемых журналах, но это второстепенно… Я бы заметил несколько вещей. Во-первых, когда я ещё был студентом, на меня большое впечатление произвели отдельные курсы: например, курс Владимира Ивановича Кантора «Философия в мировой художественной литературе», который был посвящён проблематике того, как можно в художественном произведении выявить какие-то важные философские темы и что в этом произведении может прочитать человек, стоящий на философских позициях. Также был курс, который читала Ольга Олеговна Рогинская, посвящённый обобщенной проблематике социальных наук, и там финальным заданием был разбор социально-культурологической проблематики произведения, которое могли выбрать сами студенты. И я, как сейчас помню, в связи с исследованием Бурдьё, которое мы с ней проводили, сформулировал, как мне казалось, несколько провокативную тему: раскрытие габитуса бандитов в фильме П. Буслова «Бумер», который тогда, в 2008 г., был актуальным и дерзким произведением культуры. Ну и меня отчасти удивило, конечно, что она безо всяких вопросов, апелляций к высоким и низким жанрам прочитала работу, мы с ней обсудили содержание, и то, что в университетской работе можно серьёзно анализировать бэкграунд и поведение героя по имени Димон Ошпаренный, было откровением того, что может в себя вмещать университетская и научная жизнь. Ну и, конечно, когда я сам стал преподавателем, хотелось, конечно, и для своих студентов воспроизвести этот же эффект.
Ну здесь вообще можно говорить о достаточно давней традиции обращения философов к анализу каких-то кейсов, сюжетов из культуры, вплоть до античности — Сократ в «Апологии», пусть и коротко, комментирует то, как его образ представлен в комедии. Самые разные авторы совмещали написание философских трактатов и вполне художественных произведений — Вольтер, Руссо, Камю… И вполне, как мне кажется, логично и естественно, что кино, которое оказывается массовым и значимым видом искусства для XX в., тоже должно занимать своё место в многообразии культуры, которая нуждается и что-то приобретает от философского анализа. Здесь есть ещё и момент теоретический: в отличие от литературы, в кино очень много средств, через которые делается высказывание: можно анализировать и сюжет, и диалоги, и манеру игры актёров, построение кадра, саундтрек монтаж — всё что угодно. Здесь есть, конечно, опасность того, что эссе превратится в анализ чисто кинематографических средств, но то, что все эти инструменты влияют на наше восприятие происходящего, тоже может оказаться важным предметом философского анализа. Тот же Платон, скажем, много внимания уделяет воздействию музыки на слушателей, тому, какое влияние оказывают на наше восприятие сюжеты тех или иных мифов. Так что здесь, как мне кажется, вызова или отдельной новации в том, что я предлагаю эти вещи студентам, нет. Это может не только помочь им усвоить представления о философии, которые они обретают по ходу курса, но и увидеть, как они могут быть применимы к анализу каких-то конкретных жизненных ситуаций. Научиться не просто по-новому применять философию, но и по-новому смотреть фильмы — даже те, которые вы хорошо знаете, — это, по-моему, важная задача.
Уверенное знание философии необходимо, пожалуй, для каждого гуманитария; как бы вы порекомендовали изучать историю философии тем, кто не учится на философа, но, пройдя обязательный для всех бакалавров курс, хотел бы продолжить её освоение? Я слышал, студенты-философы одну только «Критику чистого разума» Канта на третьем курсе читают три модуля…
Те, кто учится на философии, готовятся к тому, чтобы сначала воспроизводить, затем — самостоятельно производить философское знание. Если существенно упрощать, то философское образование в первую очередь учит писать на соответствующие темы. Является ли это главной задачей философии — вопрос очень широкий. Я бы предложил говорить и думать несколько иначе: естественно, если историк занимается каким-то конкретным периодом, то вполне логично, что философы, которые в это время жили и работали, будут так или иначе отражать какие-то важные черты своего времени, задавать вопросы, важные для их эпохи, — несмотря на то что они будут претендовать на универсальность своих выводов. Здесь, конечно, может быть крайне полезным изучить какие-то из курсов по выбору, которые предлагает Школа философии и культурологии, в которых могут быть затронуты проблематика и период, которые вас интересуют. Как мне кажется, сейчас вообще достаточно много возможностей, чтобы это изучить. В нашей школе работает достаточно много коллег, которые являются ведущими специалистами по самым разным историческим периодам. Непосредственный контакт с исследователем может дать не только подбор какой-то литературы, которую можно почитать в дополнение к тому, что мы можем извлечь из первоисточника; это ведь непосредственный контакт с человеком, с которым интересно поговорить о той или иной теме, и этого совершенно не стоит недооценивать. В целом отправная точка — определиться для себя, в каком объёме и зачем изучать ту или иную философскую тему. Вопрос самообразования — что-то знать про всех ключевых авторов — это вполне легитимный запрос, но он содержательно отличается от стремления более детально разобраться в концепциях конкретного автора, который интересует вас по тем или иным причинам. Запросом может быть желание выработать какие-то оригинальные мысли в отношении этой теории. Можно ведь очень хорошо понимать какого-то автора, но совершенно не представлять, что своего можно добавить по теме его философии, либо по теме, которую затрагивает его философия; для профессионального философа это скорее не очень продуктивный подход: в первую очередь он ориентируется на возможность самостоятельно что-то своё заявить. Тот, для кого интерес к философии является сопутствующим, скажем, к историческим исследованиям, просто разобраться, что по той или иной проблеме говорил, например, Кант, или Маркс, или Фуко — это уже вполне самостоятельная и важная мотивация, которая может добавить что-то существенное к содержанию его собственных исследований.
Если не секрет, есть ли у вас наиболее близкое вам лично философское направление или течение? К примеру, стоицизм или этика Канта?..
Вопрос, конечно, провокационный, потому что от преподавателя, который ведёт общий курс философии, естественно ожидать, что у него своих любимцев нет и что он даёт непредвзятую, выверенную, объективную картину значимых величин. Это на самом деле, конечно, условность: я не думаю, что это на самом деле возможно… Тут нужно сказать, что за годы работы у меня не осталось авторов, которых я разбираю со студентами, в отношении которых я бы не испытывал — пусть, может быть, локальных — близости и единомыслия. Я могу существенно расходиться с философом по теоретическим вопросам, он мне может быть несимпатичен лично, но в каких-то отношениях, мне кажется, получается и для себя понимать, и какую-то часть этого понимания передавать студентам, почему человек думал так, в чём он, может быть, прав, даже если в остальных вещах мы с ним не совпадаем.
Если говорить совсем коротко, то с годами у меня всё больше тенденция на сближение с Аристотелем и с традицией, которая идёт от него. Во многих отношениях, конечно, Аристотель проще и приземлённее, чем его учитель Платон, но он достаточно чётко и прямо заявляет в разных своих работах: философия нужна в первую очередь для хорошей жизни; хорошая жизнь необязательно связана с какими-то внешними благами, но она связана с чётким пониманием того, что в каких-то вещах ты разбираешься, исходя из своей квалификации принимаешь взвешенные решения, и это наполняет твою жизнь каким-то ощущением независимости, а также значимости тех усилий, которые ты предпринял. Впоследствии такого рода понимание добродетели обнаружится у таких поздних и различных между собой авторов как, скажем, Николо Макиавелли и Карл фон Клаузевиц… И мне чем дальше, тем больше это кажется убедительным объяснением того, для чего философия в принципе может быть нужна: с одной стороны, она позволяет достаточно отчётливо расставить свои собственные границы — границы того, о чём ты можешь думать, для суждений о каких предметах ты достаточно квалифицирован; с другой стороны, внутри этих границ ты уже опираешься на то, что ты хорошо себе представляешь, как по крайней мере устроены те или иные вещи. Это наделяет какой-то устойчивостью, позволяет ориентироваться в постоянно меняющихся жизненных обстоятельствах и, на мой взгляд, это важная вещь — даже важнее, может быть, чем какие-то теоретические открытия.