Интервью с Рэй Армантраут
SOYAPRESSМы перевели интервью с Рэй Армантраут, которое она дала после выхода сборника «Отчасти» и пластинки «Conflation», включившей в себя часть стихотворений сборника.
Зак Мюллер (журнал «The Rumpus»): Итак, главный повод для нашего разговора — это ваш релиз виниловой пластинки «Conflation» совместно с «Fonograf Editions». Как сложилось ваше сотрудничество с «Fonograf»? Мы часто говорим о важности поэзии как, прежде всего, устной традиции, хотя в ваших работах, к примеру, используются ограничения и возможности, которые заложены в письменном языке — визуальные подсказки к чтению, использование пространства страницы — даже сам вид языка. Альбом «Conflation» похож на аудиоверсию того, как ваши стихотворения работают благодаря их материальному представлению на странице. Есть ли у вас какие-либо предположения по поводу того, как слушатели воспринимают ваши стихи в записи? Отличается ли как-то авторский замысел при «переводе» стихотворений с печатной страницы в аудиозапись?
Рэй Армантраут: Я и представить не могла, что у меня когда-нибудь выйдет пластинка — что я «дропну альбом», как Бейонсе (но с большими отличиями!). Джефф [Аллесандрелли] внезапно связался со мной и предложил сделать запись. «Fonograf» выпустили предыдущий альбом с Айлин Майлз, поэтому я оказалась в отличной компании.
Если говорить про различия между аудиозаписью и печатной страницей, звуковые аспекты поэзии довольно важны для меня. Я читаю свои стихотворения вслух, пока их пишу. И мне нравится читать для аудитории. Мне кажется, многие лучше понимают интонацию, когда они слышат, как авторка читает свои тексты. Некоторые говорили мне, что они улавливают больше юмора в моих стихотворениях на живых чтениях, чем на странице. Мне кажется что дело в скорости восприятия. С другой стороны, я была на достаточно большом количестве поэтических чтений и я знаю, сколько всего можно упустить — если остановиться и сконцентрироваться на одной строчке, можно пропустить следующие три или даже больше.
Мюллер: В первом стихотворении альбома, «Legacy», есть небольшая игра с использованием второго лица в диалоге. Как вам кажется, есть ли разница между эффектом обращения на «ты» (или даже «я», воплощенного в вашем голосе) при прослушивании стихотворений и при чтении сборника «Отчасти»? Отличается ли использование разных позиций субъекта речи — таких как «я» или «ты» второго лица — при наличии физически разделяющей с вами пространство аудитории и при невидимой\воображаемой аудитории?
Армантраут: Я думаю, что привычки, которые у меня сложились при чтении для «реальной» аудитории, отразились и в моем чтении для записи. Стихотворение «Legacy» построено как интервью (и довольно враждебное по атмосфере). Наверное, его легче воспринимать при чтении сборника, потому что строфы, написанные от второго лица, даны в кавычках. Я написала «Legacy» в тот период, когда я давала много интервью — конечно, не враждебно настроенным журналистам, но иногда людям, которые не очень хорошо готовились к интервью. У меня буквально спросили, просто ли слова «приходят мне в голову». Ну.. я думаю, всем слова просто приходят в голову. Скажите если я не права. В общем, я решила немного поэкспериментировать с форматом интервью. Вопросы, в основном, вполне обоснованные, но в тексте я решила отвечать на них так, как будто я другой человек — очень злобный персонаж. Поэтому я отвечаю на этот вопрос о попадании слов мне в голову так, как если бы я думала о попадании бомб или мин: «Some may go unexploded» («Некоторые могут и не взорваться»). Когда я читаю стихотворение вслух, я стараюсь подчеркнуть с помощью голоса, что между интервьюером и интервьюируемым существует напряжение или хотя бы недопонимание. Я не знаю, насколько это заметно. Зато мне обычно нравится читать этот текст.
Мюллер: Мне кажется интересным как в этой строчке («Some may go unexploded» \ «Некоторые могут и не взорваться») вы тяготеете к негативности. Я думаю что, в каком-то смысле, вы играете с вероятностью и потенциальностью в языке, или чем-то еще языка, что и делает ваши тексты уникальными. Также вы играете с разницей между поверхностной материальностью языка (в качестве объекта) и тем, как язык работает. Я бы хотел узнать, насколько ваш интерес как поэтки заключается в этой игре (или в напряжении) подталкивания значения в разные стороны (и также в перестройке тех путей, с помощью которых мы обычно взаимодействуем с языком) и в наблюдении за тем, как в такой ситуации язык себя ведет. Это можно сформулировать так (рискуя прозвучать немного идеалистично или редукционистски): в чем заключается ваш импульс в желании «делать» и творить, используя язык? Я улавливаю чувство волнения, воодушевления в вашем желании писать — но мне интересно, как вы сами как поэтка это видите.
Армантраут: Да, меня привлекает исследование разных смысловых возможностей, которые заложены в высказывании (даже самом простом). Письмо — это отчасти про то, чтобы внимательно прислушиваться к себе, и отмечать разный вес у слов и напряжения между ними, а также направления, в сторону которых каждое из слов может потянуть. Мне нравится играть с множественностью и нестабильностью значения, отчасти из-за чувства азарта — посмотреть, куда меня это заведет, и отчасти чтобы справиться со страхом — потому что ощущение того, как стабильное значение исчезает, может быть довольно пугающим. Например, мы можем взглянуть на первую часть стихотворения, которое дало название альбому — «Conflation»:
As a tree
is concerted
atmosphere. Each
one a certain
ambience
drawn in and held
until it turns
green?
Подстрочник:
Как и дерево —
слаженная
атмосфера. Каждое —
собственный
дух*,
втянутый и задержанный,
пока не станет
зеленым?
*ambience, в смысле атмосферы, духа, настроения.
Первое интересное слово здесь, как минимум для меня, это «concerted». Буквально оно означает слаженный, координированный. Однако в современном английском оно почти всегда стоит перед словом «усилия», как «слаженные усилия». Но не здесь. Так, оно в каком-то смысле свернуло со своего предзаданного пути. Слово, которое стоит дальше, — это «atmosphere» (атмосфера). Как читатель может это трактовать? Дерево буквально притягивает и обрабатывает молекулы из окружающей атмосферы. На данном этапе мы думаем об атмосфере в физическом, материальном смысле. Но затем слово «ambience» (атмосфера, дух, настроение) все дестабилизирует. Оно поднимает нас с буквального уровня. В другом контексте, атмосфера и дух могут быть синонимами. Что же получается, если они становятся синонимами в этом тексте? Я думаю это извлекает деревья из фрейма физических, механических процессов и делает их существами — и эстетами. (Это почти что делает их фривольными — или нет, смотря как вы воспринимаете эстетов). В конце фрагмента, деревья становятся зелеными из-за того, что задерживают дыхание, прямо как дети во время приступа плача. Я думаю, общий ход мысли в этих строчках вполне логичен, если смотреть переходы от слова к слову. Атмосфера может привести к духу, а «втянутый» может привести к «станет зеленым» (вместо голубого, например) — но конечное сочетание не вполне логично. Оно может оставить вас с вопросом: «Как я до этого дошла?»
Мюллер: Я недавно слышал теорию о разнице того, что интересует прозаиц и поэток: прозаицы увлечены персонажами и тем, что с ними происходит. Они реализуют свое воображение через создание персонажей, которые вынуждены мириться друг с другом и со своими обстоятельствами. Для поэток их герои — они сами. И с помощью своих тексты они исследуют саму жизнь как часть воображаемой реальности, в которой они живут. Что вы думаете насчет этого?
Армантраут: я уже обсуждала вопрос неудачного смешения голоса в тексте стихотворения и авторки (которая начинает восприниматься как персонаж). Может быть, люди так воспринимают поэток из-за важности «голоса» в поэтическом тексте. Говоря об этом, я не имею в виду буквальное чтение стихотворения для аудитории, но то как нам кажется стихотворение обращается к нам: выбор слов и манера дают нам представление о голосе говорящего. Однако поэтки могут писать, в том числе и я, используя разные голоса. Несмотря на это с течением лет может сформироваться свой характерный стиль, привычки. Я обычно «бросаю» мой голос, чтобы говорить из разных позиций или в качестве разных существ. (Это и становится характерным для меня). В тексте «The Craft Talk», который есть на записи, я говорю: «The best thing was to create in the reader or listener an uncertainty as to where the voice she heard was coming from so as to frighten her a little.//Why should I want to frighten her?» («Лучшим было создать у читательницы или слушательницы ощущение неопределенности по поводу того, откуда исходит голос, чтобы немного ее испугать.//Почему я должна хотеть ее испугать?») Для меня характерно сделать такое утверждение и затем подвергнуть его вопросу. Делает ли меня персонажем тот факт, что у меня есть такие характерные стратегии? Надеюсь что нет. Мои тексты стремятся проблематизировать идентичность и агентность. Например здесь, в начале текста «My Erasures», который также вышел на альбоме «Conflation»:
My erasures were featured.
*
I collected debris to sell as crash art,
crush porn.
Подстрочник:
Мои вымарывания были упомянуты.
*
Я собирала обломки, чтобы продавать как искусство аварий*,
краш** порно.
*crash.
**crush, в т.ч. как влюбленность.
Какая же у меня связь с первым говорящим лицом? Первые три строчки из всех четырех — это найденная речь, фразы, которые я собрала в интернете или смотря телевизор. Могу ли я идентифицироваться с этими голосами? Конечно. В конце концов, как и говорящий во второй части текста, я коллекционерка. (Я собираю обрезки речей). И как говорящий в первой части текста, я горжусь, когда что-то мое, даже что-то настолько специфичное, как «вымарывание», упоминается. Хочу ли я идентифицировать себя с этими говорящими? Скорее всего нет. Как часто и бывает, я одновременно и являюсь, и не являюсь говорящей в этом тексте. Вот что я имею в виду, когда говорю, что я склонна подвергать вопросу идентичность.
Полную версию интервью можно прочитать на сайте журнала.
Перевод: Анна Новикова.