Интервью с М. В. Земляковым
Расскажите, пожалуйста, как вы стали интересоваться историей и почему пошли учиться на истфак?
Эта отчасти история семейная, поскольку моя мать по образованию была историком. Она, правда, защитила диплом по отечественной истории XVIII в., и её образование закончилось на пятом курсе — далее она работала воспитателем в детском саду и не преподавала. То есть моё занятие отчасти можно назвать семейной традицией, отчасти — связать со складом моего ума, потому что мне относительно легко давались предметы гуманитарного цикла: языки, историческая наука, обществознание; а вот математика, физика и химия у меня шли сложнее… И третий момент: меня всегда интересовала история и нашего Отечества, и мира; мне всегда было интересно искать какие-то закономерности в истории, пытаться вывести их на основе той действительности, которую мы можем видеть в дошедших до нас исторических источниках. И, конечно же, мне безумно интересно было изучать обычаи народов, их нравы и привычки, их отличия и сходства, пытаться понять, почему и откуда они возникли. Плюс я уже знал некоторых преподавателей с истфака, — в частности, своего будущего первого научного руководителя, профессора Виктора Владимировича Пузанова: он организовывал олимпиаду по истории в городе Ижевске, в Удмуртской республике, где я родился и где прошло моё становление как профессионального историка. Сейчас он заведует кафедрой отечественной истории истфака Удмуртского университета, который я закончил. Мне очень понравилось общение с ним, он тоже всячески подталкивал и направлял меня в сторону выбора исторического факультета в качестве места обучения. Правда, так получилось, что я стал не историком-”русистом”, а “всеобщником”, но он всё равно напрямую повлиял на меня в выборе будущей профессии.
Чем вас особенно привлекла история средних веков и, в частности, средневекового права? И как так получилось, что вы решили остаться в академии и преподавании?
Это тоже отчасти связано с Виктором Владимировичем: на первом курсе, когда я только пришёл на истфак, меня безумно интересовала проблема происхождения термина “Русь”. Можно сказать, я вслед за Нестором-летописцем пытался достичь истины в вопросе о том, “откуда есть пошла Русская земля”... Я читал источники, Виктор Владимирович подкидывал мне книги, репринты, оттиски статей, всё время направлял меня к специалистам по истории России: “Поговори с этим”, “посоветуйся с тем”... В итоге я написал курсовую работу по теме «Происхождение термина “Русь” в отечественных, арабских, западноевропейских источниках» — во всех источниках, которые были тогда мне доступны и переведены на русский язык. Кроме того, летом у меня сложилась такая традиция: я начинал изучать планы семинарских занятий на следующий год, чтобы подготовиться к семинарским занятиям, понять, что меня на них ждёт. Летом 2005 г. я взял в библиотеке методичку по истории Средних веков и увидел там тему “Древние германцы”, а в списке литературы был сборник документов по истории германских племён, изданный ещё в СССР, в 1930-х гг. Я открыл его, полистал и понял, что меня безумно захватывает эта история: мне было интересно, откуда германцы пришли на территорию Западной Римской империи, как они её завоевали, как взаимодействовали с местным населением. Богатство истории германского мира сразу увлекло меня за собой. А следующей темой, связанной с древними германцами, была тема по “Салической правде”. И уже в процессе изучения истории Средних веков на втором курсе я впервые открыл этот источник в переводе Н. П. Грацианского 1913 г. и был не менее поражён им. Меня восхитило то, какую бездну возможностей в реконструкции общественной, политической, религиозной истории, истории ритуалов, верований, культов и повседневности германского мира открывает этот источник. Я уже порядка двадцати лет его перечитываю и каждый раз нахожу что-то новое в нём, даже в тех главах, которые я знаю чуть ли не наизусть на латыни.
Поэтому, наверное, “Салическая правда” как источник по истории раннего Средневековья и повлияла на мою будущую специализацию в наибольшей степени: свою дипломную работу, а потом и диссертацию, я писал, опираясь в основном на её текст, добавляя материалы и сведения из “правд” других германских племён: Баварской правды, англосаксонских законов, законов лангобардских королей, и т. д.
Преподавать историю я стал ещё до Вышки. Вы, конечно же, знаете, что на пятом курсе любого истфака предусмотрена педпрактика; я проходил её на кафедре истории Средних веков в Ижевске, и у меня сразу сложилось взаимопонимание со студентами — тогда это фактически были мои сверстники, они были всего на три года младше меня. Мне очень нравилось, как у нас проходили семинары, как складывалось наше живое общение, и когда я уже переехал в Москву и поступил в аспирантуру МГУ, то решил, что буду и дальше двигаться в этом направлении. Сначала я преподавал на вечерних курсах в Университете им. Дмитрия Пожарского. Это были курсы со свободным посещением — они и сейчас существуют; вольнослушатели приходили и выбирали курсы по своему интересу: они могли посетить пять лекций по древнеанглийскому языку, потом прийти на одну лекцию по истории права ко мне, а потом пойти на три лекции по древнееврейскому языку. Благодаря постоянному изменению состава участников курса, который я преподавал, мне было очень интересно опробовать свои научные идеи, построения, открытия на этой крайне разношерстной и разновозрастной массе слушателей. И после того как я отработал там несколько лет, я познакомился с Антониной Владимировной Шаровой: мы начали с ней общаться постольку, поскольку оба занимались историей отечественной науки — в частности, научной биографией Александра Иосифовича Неусыхина, оба читали одни и те же документы в Архиве РАН. И когда возникла такая возможность, Антонина Владимировна любезно предложила мне преподавать латинский язык в Высшей школе экономики, потом — вести общие курсы по всеобщей истории; затем я начал вести элективы по истории средневекового права и более узкоспециальные предметы — такие как латинская палеография для магистрантов и антиковедов. На первом этапе меня во всём поддерживали Антонина Владимировна Шарова и бывший декан нашего Факультета гуманитарных наук Михаил Анатольевич Бойцов: они дали мне карт-бланш и оказали мне полное доверие — надеюсь, что я им за это доверие отплатил и продолжаю отплачивать.
В процессе подготовки к интервью я неожиданно для себя обнаружил, что Вы принимали участие в работе над публикациями, связанными с историей XX века — в частности, вы работали над текстами на темы, связанные с историей Коминтерна, а также над статьёй о лагере для интернированных женщин во французском Риёкро. Не могли бы вы рассказать, почему вы вдруг обратились к сюжетам, так далеко, казалось бы, отстоящим от средневековой истории?
Это напрямую связано с моей профессиональной траекторией. Дело в том, что пять лет (в 2015-2020 гг.) я отработал в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ) – это бывший Центральный партийный архив при Институте Маркса, Энгельса и Ленина; там я работал хранителем фондов Коминтерна. Это огромный объём документов — порядка 300000 единиц хранения, из них порядка 150000 — личные дела, которые занимают два больших хранилища на двух разных этажах. У меня был очень хороший наставник в архивном деле, которого зовут Виктор Валентинович Губанов, он постоянно предлагал мне задержаться после работы (она заключалась в том, что мы выдавали дела в читальный зал исследователям) и повнимательнее посмотреть разные документы. В фондах Коминтерна было очень много документов не только по истории коммунистического рабочего движения, но и трофейных: туда в своё время попали и сводки Гестапо по разным политическим деятелям первой половины XX в., и сводки жандармского управления Франции XIX в.
Среди прочего, я обнаружил там большой массив документов по истории интернациональных бригад в Испании и биографиям добровольцев, которые участвовали в Гражданской войне на стороне республиканской армии. Среди огромного количества циркуляров, карт и пр. мне удалось обнаружить небольшой машинописный текст Аиды Нароцкой, который повествовал об интернированных в лагерях на юге Франции и в Северной Африке. Дело в том, что после того как войска Франко вошли в Барселону, многие республиканцы были вынуждены бежать от политических преследований через Пиренеи. Во Франции их никто не ждал, никто не собирался обеспечивать их быт, поэтому они были вынуждены ютиться в палатках и деревянных бараках, носить себе воду за несколько километров. Это, конечно, были ещё не нацистские концлагеря, но для находившихся в них людей это была школа выживания. Вы правильно заметили, что среди них были и, женщины и дети; были там и мужчины. Все они по возможности обеспечивались продовольствием и медикаментами “Красным крестом” и Межрабпомом — Международной рабочей помощью, но этого всё равно не хватало. И подобный сюжет показался мне интересным с точки зрения истории эмоций и истории повседневности: как проявляет себя человек, доведённый до предела и даже находящийся за пределами человеческих возможностей? Хотя модели поведения в лагерях для интернированных были совершенно разные, люди пытались всячески отвлечься от этой нужды, от голода, и проводили шахматные турниры, музыкальные фестивали, рисовали стенгазеты, даже вырезали детские фигурки — они, кстати, сохранились в фондах РГАСПИ. Это, как мне кажется, очень богатый материал, который далеко не исчерпан — возможно, я когда-то к нему вернусь, — но мне как историку-всеобщнику было интересно посмотреть на «архетипы» их сознания и на то, как они проявляются в быту. Мне кажется, опыт изучения этих документов помог мне и в изучении истории повседневности Средних веков, в понимании того, что в разные эпохи люди живут примерно одинаковыми проблемами, и пути их преодоления во многом совпадают, особенно если говорить о преодолении военной травмы и последствий пережитого террора и ужаса военных действий.
Среди множества курсов, которые вы ведёте в Вышке, есть латынь, которую вы преподаёте первокурсникам. Как вам кажется, в чём основная цель обучения латыни студентов-историков, начинающих свой профессиональный путь?
Это очень хороший вопрос, который я задаю первокурсникам на самом первом занятии в Вышке уже на протяжении семи лет. И я получаю разные ответы, но так или иначе они совпадают с моим пониманием. Прежде всего, латынь — это язык, который систематизирует наш мозг. Он помогает изучать романские языки, ведь всем — даже тем, кто не собирается заниматься всеобщей историей, — очень важно знать французский, или итальянский, или испанский — в общем, ещё один язык, кроме английского. Кроме того, некоторые источники, которые касаются истории Руси и Московского государства, были написаны на латыни; так, на ней были зафиксированы некоторые международно-правовые акты — например, Нерчинский договор с Китаем. Латынь, таким образом, расширяет инструментарий историка, даже специалиста по отечественной истории, и позволяет ему глубже исследовать свой предмет. В качестве примера я привожу такой факт: в Московском Кремле есть надпись на латыни, посвящённая Ивану III; некоторые после этого ходят в Кремль и пытаются найти эту надпись. Это тоже крайне полезный опыт освоения языка на основе взаимодействия с окружающей нас исторической действительностью. Ещё один важный момент: как мне кажется, преподавание латыни не должно быть скучным. Многие говорят, что это мёртвый язык, но я пытаюсь его преподавать в качестве живого. Сейчас я, например, веду курс по народной латыни и наглядно показываю: то, что написано в учебнике Солопова и Антонец, или Мирошенковой и Фёдорова, — все эти классические правила “золотой” латыни очень далеко отстоят от языка надписей в Помпеях или комедий Плавта: там язык совершенно другой, он эволюционирует под влиянием общественных нужд и потребностей определённого времени.
Там есть, как и у нас, игра слов, парафразы… Мне кажется, изучать всё это очень интересно, даже если вы не связываете свою профессию с постоянным чтением латинских текстов. Вдобавок сейчас есть большое количество видеоблогов — тот же канал Scorpio Martianus, где он поёт на латыни песни из диснеевских мультиков, ходит по Риму и общается на латыни, проводит на ней экскурсии. Мне кажется, его пример прекрасно показывает и доказывает, что латынь — это не такой страшный предмет, как может показаться на первый взгляд. Так что если вы слышите латинскую речь, не стоит сразу от неё шарахаться; возможно, стоит прислушаться к сказанному, разобрать пару-тройку слов и подумать про себя: как же здорово, что я могу понять, о чём говорит автор.
Историки, в отличие, например, от студентов-античников, изучают латынь только на первом курсе. Вместе с тем многие студенты выбирают для своих исследований темы, изучать которые без хорошего знания латинского языка зачастую бывает очень нелегко. Скажите, пожалуйста, что бы вы порекомендовали начинающим гуманитариям, желающим иметь в своëм инструментарии латынь, чтобы за годы обучения в бакалавриате не растерять и углубить знания, полученные на первом курсе (а может быть, и восстановить в памяти то, что успело забыться с тех пор)?
Я бы посоветовал как можно больше читать переведённых на русский и другие европейские языки латинских текстов для развития своих навыков и их закрепления. Когда вы видите какое-нибудь латинское слово, которое вы не помните, то у вас могут возникнуть страх и отторжение, поскольку вы не понимаете, как его перевести; а вот когда вы видите его в русском переводе и начинаете понимать его смысл, может быть — вспоминать то, что вы изучали на первом курсе, то постепенно — если регулярно заниматься такой практикой, совмещать чтение оригинала с чтением перевода, — ваше знание латинского языка будет восстанавливаться. Это произойдёт, конечно, не сразу — всё зависит от периодичности, системности ваших занятий — но так или иначе это кажется мне важным способом освоения латыни. И даже если вы сами делаете перевод источника и вполне в себе уверены, если есть какой-то подстрочник (даже англоязычный), никогда не поздно себя проверить. Из этого иногда может получиться целое исследование: как тот или иной латинский текст переводили на английский, немецкий, французский языки, можно ли найти в переводах какие-то ошибки, даже если перевод сделал профессиональный историк, занимающийся Средними веками. Так что главное здесь — начитанность: чем больше вы будете читать, тем скорее к вам возвратится знание языка, а самое главное — уйдёт страх того, что вы ошибётесь, неправильно переведёте слово или не вспомните какую-то грамматическую категорию или синтаксическую конструкцию.