Интервью с Алексеем Мирошниченко

Ну что, в преддверии спектакля в Перми, делюсь с вами моим интервью с Алексеем Мирошниченко! Скорее даже беседой, которая состоялась в конце октября.

Я оставила первозданную речь Алексея. Не купировав). Потому что это невозможно. Это все равно, что купировать Толстого.

Мы затронули и ЛО и Жизель и Щелкунчик.

Алексей рассказал про такие уникальные постановочные моменты, которые, я думаю, нужно публиковать в научных статьях для будущих поколений артистов и хореографов.

Напомню, что я уже видела Сильвию Алексея в начале этого сезона и несколько лет назад я видела ЛО на гастролях в Питере. Меня тогда еще поразила эстетика костюмов, чистота рисунка и невероятное уважение к музыке.

На мой взгляд, Алексей Мирошниченко один из наиболее эрудированных, начитанных и невероятно образованных творцов сегодня. А еще его обожают артисты. Они его боготворят, потому что он относится к каждому из них с уважением.

Мы начали разговор с того, может ли хореограф со временем что-то менять в своих балетах. Потому что я тогда буквально была после премьеры возобновленной «Красной Жизели» Эйфмана. И многие считали, мол зачем свое же переделывать.

И мой вопрос был как раз об этом. 

Ибо сейчас идет премьерный блок возобновленного Лебединого Озера.

Ну и конечно мы поговорили о главной предстоящей премьере Пермского Театра -«Жизели».

Далее сокращения- Д (я, Дьявол) и АМ (Алексей Мирошниченко)

Д: Алексей, что нас ждет нового в Вашем Лебедином? 

АМ: Главным образом -это обновление костюмов и декораций, потому что «Лебединое озеро» в свое время был самым выездным спектаклем: был и в Москве, и в Петербурге, и в Бахрейне, и в Омане, и в Версале, и в Дублине. После спектакля, понятно, костюмы мокрые, но никто не будет два дня держать ХПЧ чтобы они просохли и чтобы их отпарили. Это просто невозможно. Доходило до того, что во время спектакля колет Зигфрида прострачивали на машинке, потому что он расходился по швам (смеется). А вообще, спектаклю уже 10 лет и его также нужно обновлять. Ведь мы ремонтируем квартиры, дома, так же и со спектаклем. 

Д: Я к этому отношусь абсолютно нормально. Тем более, когда это детище хореографа, он имеет право со временем что-то видоизменять. Однако, сейчас идет такая тенденция, что народ очень странно реагирует. Например, Борис Яковлевич Эйфман, сейчас представил свою обновленную Красную Жизель. Это, по-моему, третья его же редакция, его знаменитого балета. Я считаю, что как мастер, который ставил, он идет в ногу со временем, внося много изменений, и он имеет на это право. 

АМ: Это его право, это его спектакль. 

Д: Я обязательно приеду на Лебединое в ноябре! 

АМ: И на Жизель! 

Д: Как раз мои самые интересные вопросы про Жизель. Мы говорили с Вами в Перми, что это будет Жизель, разительно отличающаяся от той, которую мы привыкли видеть. Даже обсудили существующую сегодня немножечко куцую и непонятную вставку, которая, по сути-то объясняет предсвадебный танец. Мало кто у нас это понимает из зрителей. И так, Алексей, что будет в Жизели?) 

АМ: Ну она не разительно будет отличаться, разительно отличается Жизель Матса Эка. Естественно, это будет классический балет с сохранением всех канонических текстов. А вы знаете, что даже канонические тексты идут в различных редакциях? Сравнительный анализ документалистики различных редакций, показывает, чтодаже хорошо сохранившиеся вариации, скажем, Монны, Зюльмы или Мирты, везде чуть отличаются. При этом есть смыслообразующие вещи, которые ушли из этого спектакля, и которые я хочу вернуть. Прежде всего это музыка.

С нашим выпускающим дирижером Иваном Худяковым-Веденяпиным, мы обнаружили критическое издание нотного материала, партитуры гениального композитора Жизели Адана. Поражаюсь, как можно было вообще такую музыку написать за два с половиной месяца. Там идет сравнительный анализ: где, когда, в каком году и какая музыка купировалась из полной партитуры. Поэтому очень много будет новой музыки, написанной, но очень давно не звучавшей, которую многие поколения зрителей никогда не слышали.

Опять же тут все хорошо в меру, с точки зрения современного восприятия сюжетного спектакля, все купюры открывать не нужно, есть и длинноты. Или возьмем знаменитую выходную вариацию Жизели, где она вращается (момент выхода из могилы прим. автора) или Мирты. Я специально пересмотрел все редакции, чтобы найти, ну хоть кто-то сделал её в том виде, как написана музыка. Оказывается, что нет. Даже почему-то Ратманский не сделал этого, хотя музыка есть — это настоящая трехчастная вариация.

Меня всегда смущало, что Жизель вышла, пролетела ассамбле и всё. У Мирты тоже самое, две части в вариации купированы. Две очень красивые и логичные части. Поэтому надо обязательно вернуть эту музыку, иначе о ней все окончательно забудут. Или, например, музыка начала второго акта. Там у меня будет первая картина. Это сцена в замке Альберта, к нему приходит Батильда, пытается его утешить, Но Альберт неутешен, и убегает на кладбище, хватая плащ. Дело в том, что по либретто эта музыка написана для охотников. Во многих редакциях на кладбище сидят какие-то алкаши, играют в кости и пьют из фляжки (смеется).

Я не слышу там никакой игры в кости на кладбище, или что эти егеря там согреваются горячительным. Там идет в тревожном ключе тема охоты. Для меня это рефлексия Альберта, он начинает осознавать, что произошло. Мне как раз нужен этот переход, чтобы от драматической пьесы первого акта перейти в лирическую поэму второго акта. У него происходит в этот момент нравственное перерождение. К нему приходит Батильда, которая его любит и готова ему все простить, тем более, чтопроизошла такая трагедия. Я себе, как постановщику, задаю вопрос: «Имеет ли право Альберт на то, чтобы быть прощённым и чтобы ценой такой жертвы, все-таки быть счастливым?» Если в «Щелкунчике» Мари смотрит домашний спектакль и говорит: «Я бы никогда не поступила как принцесса Пирлипат».

Вот у меня в спектакле она именно поступает как принцесса Пирлипат, но, к счастью, во сне. После того как Щелкунчик, превратившийся снова в принца, предлагает Мари всю свою сказочную страну со всевозможными сластями, она сомневается, спрашивает себя, как же онатак и будет тут в этих конфетах. Она забывает про Щелкунчика, и думает о себе. А он, не чувствуя прежней любви, снова превращается в куклу, потому что без любви человек - это кукла, и только любовь даже куклу может превратить в человека. Тут это происходит у Мари.

Потом, наяву, Дроссельмейер знакомит ее со своим племянником, и она видит, что он как две капли воды человек из ее сна, вот тот самый принц. И она уже с ним никогда так не поступит, как поступила со Щелкунчиком в своем сне. Вернемся к Жизели. Вот здесь произошла трагедия уже не во сне. Но нравственное перерождение и раскаяни еграфа Альберта дает ему право на счастье.

Поэтому в финале спектакля приходит Батильда, и он уже в последний момент кидается к ней, он прощен и оценил ее чувства. Понятно, что какие-то смыслообразующие вещи, они меняются. С одной стороны спектакль Жизель очень хорошо сохранился, а с другой стороны, с ним произошла такая странная, интересная на мой взгляд история. Дело в том, что 80-ые года 19 века, он практически сошел в Европе со сцены. При своем сумасшедшем успехе с момента постановки в 1841 году, он был перенесен на все столичные европейские сцены: Париж, Лондон, Копенгаген, Вена, Мадрид, Рим.

Для так называемых нуворишей, буржуа, которые диктовали свой вкус, спектакль казался скучным и неинтересным на фоне существовавших уже тогда таких зрелищных и эффектных спектаклей типа Корсара или Девы Дуная. Романтизм уступил место развлечению, зачем грустить, когда можно повеселиться. Когда Дягилев в 1910 году привез Жизель в рамках «Русских сезонов», все обалдели — так это же наше, это же у нас родилось. После революции большая часть наших эмигрантов (имеются в виду балетные), которые помнили всё, сохранили очень много как раз в западных редакциях. У нас тоже были люди, которые это всё помнили: Ваганова, Лопухов, блестящий знаток классики Константин Михайлович Сергеев и т.д. Да, но у нас был комплекс, что, это лишнее и не нужно широким массам.

Например, монолог Берты, которая рассказывает, что те, кто любят танцевать, они становятся виллисами. Жизель же понимает это наоборот, что не танцуя она умрет.  

Д: Алексей, а учитывая, что Вы очень трепетно относитесь к классическому хореографическому наследию и не пытаетесь придумать какие-то новшества, что сейчас очень модно в той же нашей школе. Если мы возьмем Альберта, мне просто интересно, у вас все-таки бризе классические или модные анштрашасисы? 

АМ: Да, бризе. Поэтому, когда начинается часть, которая называется па-де-вендаж, сбор урожая, праздник, где очень много новой музыки, у Альберта будет еще вариация, как бы ответ на вариацию Жизели. Еще он начинает этот паде-вендаж как раз с бризепо отношению к Жизели. Если бы я оставил во втором акте антрашасис, тогда бы он и в первом бы должен был их делать. Еще, например, интересная вещь . Мы знаем, что в увертюре к Жизели звучит лирическая тема, но больше в спектакле она нигде не звучит. Такого просто не могло быть. И действительно, Адан «вспоминает» эту тему в сцене с ромашками. Во всех версиях Жизели, и в западных тоже, идет 10 проведений этой знакомой всем темы и всё, без лирической темы из увертюры. А у Адана написано 6 проведений, потом заучит лирическая тема и еще 6 проведений. Абсолютно трёхчастная форма. 

Д: А по времени будет длиннее, правильно? 

АМ: Длиннее. Я думаю, что где-то будет два акта по пятьдесят пять минут. Просто во втором акте будет новая картина. Поэтому, к сожалению, пришлось писать либретто. Я его напишу уже по факту. Это будет практически та же история, но есть очень много нюансов и деталей. Если появляется в спектакле картина, то я уже не могу взять то либретто, которое есть. Оно будет мое по мотивам Сент-Жоржа и Готье. 

Д: А вам случайно попались ноты? АМ: Нет, не случайно, это благодаря дирижеру. Оказывается, в театре это всё есть. Мы начали изучать наши ноты. Даже в советских клавирах было всё урезано. А после Любови Дмитриевны Блок «Когда же балерины затанцуют», мы почти утратили пантомиму, её стали стесняться. Поэтому когда ты делаешь спектакли типа «Сильвии» или «Голубой птицы и принцессы Флорины», приходится придумывать пантомимические неологизмы. Общеизвестной пантомимы не хватало для выражения. 

Д: Пантомима же стала постепенно отмирать. Сейчас идет курс утрирования. Вы наверное заметили, что в том же БТ, исчезает характерный танец, отмирает академизм. А у Вас и в «Лебедином» всё сохранено. Вы и как хореограф, и как руководитель театра сохраняете академизм и не пытаетесь придумывать новомодные сложные движения. 

АМ: Ну, немножко пытаюсь. В «Сильвии» есть очень сложные поддержки или в «Золушке». 

Д: Я, кстати, Ваш «Щелкунчик», к своему стыду не видела. У меня уже на Щелкунчиках глазик начинает дергаться. 

АМ: Щелкунчик надо посмотреть. Действие «Щелкунчика» у меня происходит в 1892 году в Петербурге, в год написания этого балета. Бидермайер, атмосфера времен Александра III, дамские турнюры (приспособление для дамского костюма, чтобы подчеркнуть талию). Самое главное, что я это сделал. В память о моем педагоге Бельском. Он очень хотел это поставить. Последнее, что он мне сказал, будучи глубоко больным: «Ключевая работа — это Щелкунчик». Он также хотел, чтобы я решил проблему большого адажио. После того как поставил «Щелкунчика», я ехал на машине по Лиговскому, увидел Расстанную улицу и заехал туда. Сказал: «Игорь Дмитриевич, проблему большого адажио решил». Там от малейшего сомнения Мари все начинают каменеть и превращатья в кукол. И Мари просыпается у себя в спальне и ищет Щелкунчика. Для этого мне пришлось переставить местами вариацию Мари «Фея-дражже». Там была загвоздка в том, что дивертисмент и адажио написаны в форме па-де-де: антре, адажио, вариация и кода. Другую музыку туда взять нельзя было, надо бережно относится к произведению. Я сделал вариации их обоих частью дивертисмента. 

Д: Планируете ли вы поставить что-то современное в ближайший год?

АМ: В ближайший нет, потому что, как я говорил на пресс-конференции в театре: поскольку у нас столетие пермского балета, то прежде всего для нас актуально обновление и сохранение классики. Классика живет именно потому, что люди делали реакции. Одна из моих больших задач — вплести в Жизели новую хореографию так, чтобы это выглядело как у Каралли, Перро и Петипа.