Интервью Леварса Бутба Анне Бройдо

Л.Б.: Все мои картины, слайды, оставшиеся в сухумской мастерской, уничтожены. Сохранились, наверное, только те работы, которые ушли на Запад. Впрочем, нет уже и многого изображенного на них: несколько дет назад я написал небольшую картину “Полчаса по Сухуми" - как бы впечатления человека, приехавшего на автобусную экскурсию. И все знаменитые здания, которы я писал, - гостиница “Рица”, Дом с попугаями - теперь уже разрушены. 

А.Б.: В том числе и абхазской артиллерией. Не жалко?

Л.Б.: Жалко, конечно… Помнишь, у Белля - “Бильярд в половине десятого”: архитектор, ставший солдатом, взрывает аббатство, построенное его отцом? Когда погибают люди, уже не до жалости к камню. 

Леварс баюкает поврежденную правую руку, и печать обреченности на его лице невыносима. Большая часть молодой абхазской интеллигенции воюет, среди погибших - археолог Муни Хварцкия, историки Виталий Бута и Даур Зантария, поэт Аслан Зантария… Кто-то/, крепкий и здоровый, делает в России бизнес, а как быть после войны народу, если у него убьют художников!

Л.Б.: А почему жизнь художника должна быть дороже жизни крестьянина? Я мог бы сказать, что я выше этого, уехать, но как смогу потом чувствовать себя полноценным человеком, детям своим в глаза смотреть? Физические кондиции у меня не очень хорошие, но делаю что могу. Знаешь, я именно сейчас начал понимать, что жизнь очень коротка и чуть-чуть больше или меньше - уже не так важно. Даже когда приезжаю на побывку, не могу писать, не могу отключаться, хотя ты не представляешь, как я скучаю по кистям - иногда ночью в окопах чудится запах краски…

А.Б.: Наверное, после войны начнешь писать батальные полотна? 

Л.Б.: Никогда. Живопись должна быть красива, я любил писать красивые вещи, лица, а война привлекательна только в фильмах. Конечно, ночью летящий снаряд похож на чудесную елочную игрушку - необыкновенное зрелище. Когда я увидел это в первый раз, то просто залюбовался, провожал его взглядом - так засмотрелся, что упал уже после него, чудом уцелел. Как ты понимаешь, тут мне уже стало не до любований. Единственная эстетика войны - это красота человека, да и то не внешняя. Конечно, в искусстве важно не “что”, а “как”: “Генрика” тоже посвящена войне, но как это сделано! Впрочем, каждому свое: духовное состояние “предчувствия гражданской войны” у меня появилось давно, но заставить себя заняться этой темой я все-таки не смог. 

А.Б.: Зато смогли другие. Более того: и здесь, и, к примеру, в Карабахе многие считают, что именно интеллигенция, разворошившая муравейник, повинна в возникновении конфликтов. 

Л.Б.: Интеллигенция - в силу своей большей осведомленности - первой чувствует угрозу и, естественно, бьет в колокола. А то, что происходит сегодня, в какой-то мере подтверждает ее правоту. Ведь даже в советские времена, по которым многие испытывают ностальгию, все было не так уж лучезарно. Я окончил Тбилисскую академию художеств, где среди творческой элиты национальный вопрос практически не возникал, а вот из общежития мне скоро пришлось уйти, там ешь, есть старинный грузинский тост, переводится примерно так: “за родные уголки”. Он часто омрачал общее застолье: кто-то считал, что “родной уголок” - это Грузия, а кто-то - Абхазия, Аджария, Кахетия. Однажды я ехал в поезде, мы с попутчиками, как водится, купили вина, и когда был произнесен этот тост, я выпил за Абхазию. Даже не хочется рассказывать, что тут началось, тем более что все уже были не слишком трезвые. Выручил меня парень из соседнего купе - кстати, тоже грузин. Я сейчас особенно часто думаю об одном своем сухумском друге, в честности которого не сомневаюсь: он был единственным из моих знакомых грузин, кто попытался высказать нечто отличное от позиции толпы. Это было еще до войны, его объявили врагом нации, пытались избить, а сейчас с такими тем более не церемонятся, поэтому я боюсь называть его фамилию. 

Он говорит “грузины”, “Грузия”, а я не могу соединить эту Грузию с той Грузией, на холмах которой лежит ночная мгла, где есть картины Пиросмани и стихи Руставели, где еще совсем недавно герои “Покаяния” пели оду “К радости” и искали дорогу к Храму…

Л.Б.: Да, конечно, грузинский народ талантлив, я учился с очень одаренными ребятами, думаю, что они состоялись как художники. Тяжело сознавать, что мы сейчас по разные стороны баррикад - то есть фронта. Уверен, что есть грузины, которые это понимают, но их голоса не слышно, они боятся. Не у каждого найдется столько мужества, как у Мераба Мамардашвили, который когда-то заявил “Если грузинский народ выберет вождем Гамсахурдия, я буду вынужден пойти против своего народа”. Мамардашвили для Грузии - это человек и мыслитель такого же масштаба, как Сахаров для России, он был настоящим Гражданином Мира. Однажды мне довелось его видеть: пожилой красавец в заплатанных джинсах - он даже внешне очень отличался от окружающих. До войны я сам был активным сторонником космополитизма, Сухум вообще космополитичный город. На мой взгляд, главное, что мы потеряли вместе с миром и не знаю, сможем ли когда-нибудь восстановить, - это “амритянское братство”, о котором писал Фаиль Искандер. Впрочем, похоже, это сейчас общая проблема. У меня серьезное заболевание крови, часто приезжаю лечиться в Москву, и не дай Бог оказаться на моем месте: здесь в меня стреляют за то, что я абхаз, а там вслед шипят разное - ну, ты понимаешь…

А.Б.: “Черный”?

Л.Б.: Представь себе - “жид”!

Что ж, верно, “в России поэты от века - “жиды”, и не только в России, нов ней пока еще, слава Богу, за это не убивают, и мы скоро вернемся в Москву, а ему завтра на фронт, и в Гудауте его будут ждать жена, сын и дочка Сабина, день рождения которой - 14 августа - теперь всегда будет и днем начала этой войны, а какой день станет днем окончания? 

Л.Б.: Ребята, только давайте обязательно встретимся в Сухум после войны! Мой адрес - улица Пушкина, дом 18. А если дома уже нет, встретимся на набережной, в кофейне “У Акопа”, где собиралась сухумская богема. Спросите Леварса - меня там знают…

Анна Бройдо 

Гудаута - Москва 13.06.1993 год