«Плохой политик колет ботокс, хорошего – колют ядом»: Политик Эльвира Вихарева – об отравлении и его последствиях

В марте экс-кандидатка в Госдуму от “Партии Роста” и в муниципальные депутаты Москвы по округу Якиманка, экс-помощница депутата Дмитрия Гудкова и ведущая стримов Эльвира Вихарева рассказала о том, что состояние ее здоровья резко ухудшилось – речь идет о симптомах отравления солями тяжелых металлов. Вихарева уехала на лечение в Германию, а на днях вернулась в Россию и подробно ответила на вопросы Wonderzine о том, как она чувствует себя сейчас, как отравление повлияло на ее внешность и политические планы, как она нашла дома шарики ртути и уехала из страны, и почему решила вернуться.

Об отравлении

В ноябре прошлого года состояние моего здоровья стало резко ухудшаться. 33 года я не страдала тяжелыми хроническими заболеваниями, никаких серьезных операций и травм у меня не было. Никаких препаратов я к тому времени не принимала. Я не употребляю наркотики, а алкоголь присутствовал в моей жизни в минимальных дозах и крайне редко. Мое утро больше 20 лет начиналось с зарядки, пробежки или спортивного зала. 

Я отчетливо помню последние дни ноября. Я сидела в проветренном помещении, пребывала в бодром расположении духа – и вдруг мое тело начало жить своей жизнью. Я начала потеть, резко, без всяких на то причин, ощутила тремор по всему телу, сердце бешено колотилось. После чего начались диарея и рвота. Пищи, которая могла бы спровоцировать подобные симптомы, я не употребляла. 

Спустя сутки состояние усугубилось. Днем все так же колотилось сердце, на теле появились красные очаги, как будто кожу терли наждаком, были поражены лицо, шея, суставы, бедра. Все плыло перед глазами. 

К ночи я уже не могла нормально дышать, немело горло, рвота не прекращалась.

Скорая, несмотря на многочисленные звонки, отклоняла вызовы, аргументируя это тем, что «острой необходимости в госпитализации, согласно перечисленным жалобам, без повышения температуры – нет». Позже я поняла, что нужно было требовать помощи, а не просить. И лично приехала в больницу. К 4 часам утра меня начало «крутить». Я не могу описать в подробностях то, что происходило, так как помимо рвоты и сильной боли я практически ничего не помню. 

То, что со мной случилось, невозможно интерпретировать как что-то типичное – пищевое расстройство или, например, открытую рану. Я то проваливалась в бессознательное состояние, то приходила в себя, в момент «пробуждения» орала от боли, просила взять анализы, сделать укол обезболивающего. Добиться поддержки и обратить на себя внимание удалось лишь к обеду следующего дня и то через звонки в Минздрав.

На входе врачи диагностировали «гастрит – неуточненное пищевое (!!!) отравление». К вечеру, после настоятельных просьб положить меня в стационар и провести тщательную диагностику меня в тяжелом состоянии отправили домой.

Дома я провалялась несколько дней с тремором и сильнейшей рвотой. Стали неметь руки и ноги, носовые кровотечения остановить было крайне сложно. Дальше – ежедневные обследования. Поликлиники, частные клиники. Анализы. Множество исследований – и, как следствие, невозможность на протяжении длительного времени поставить внятный диагноз.

В декабре мы решили рандомно сдать токсикологию.

Результаты исследований долго не приходили. Я лично связалась с лабораторией и услышала, цитата: «В изученном биоматериале значительно превышена концентрация солей. Вам нужно переделать исследование, с подобными значениями пациенты не выживают. Вероятно, ошибка». 

Как выяснилось позже, это был дихромат калия – высокотоксичное канцерогенное вещество. 

В конце января, с обезболивающими и гастропротекторами, мне стало существенно лучше. Я потихоньку возобновила занятия спортом, стала гораздо активней.

1 февраля я провела свой привычный стрим и поздним вечером отправилась домой. По дороге я ощутила резкую слабость, и все тот же тремор, что и в ноябре. В какой-то момент мне пришлось остановить машину, так как все вокруг стало размываться. Помню отчетливо, что отключилась прямо на Садовом и несколько минут была без сознания, после чего с большим трудом добравшись до квартиры, открыла ее и осела. Я начала задыхаться, меня трясло, как эпилептика, началась все та же, что и месяцами раньше, сильная, многократная рвота. 

Самостоятельно перемещаться я уже не могла. Вставала и тут же падала. Спустя неделю, у меня начались серьезные проблемы с координацией, ухудшилось зрение, изменились ногтевые пластины, пачками сыпались волосы и что примечательно – ресницы. Состояние кожи оставляло желать лучшего. Все те же огромные, красные очаги то резко появлялись по всему телу, то исчезали.

На этот раз желудочные препараты не давали должного эффекта (c болью в желудке я живу по сей день). Из здоровой и сильной женщины я превратилась в разваливающуюся. Меня спасла работа и люди, которые обращались в приемную, я открыла ее после муниципальных выборов. Я заставляла себя что-то делать, выкручивала себя на максимум, но единственное, на что я была способна, – написать текст для эфира, делая постоянные, десятиминутные перерывы, чтобы потом зачитать написанное вслух. Каждая трансляция давалась мне титаническими усилиями, а театрально-бодрый голос никого не должен обмануть.

Я научилась жить именно так. Но хождение по мукам продолжилось. Я продолжала многочисленные, дорогостоящие исследования. Когда институт иммунологии расшифровывал результаты моей иммунограммы, меня четырежды (!) просили сдать кровь на все виды гепатита, сифилиса и ВИЧ, а также генетику и полные биохимические скрининги, ведь, цитирую, «столь искаженные иммунные пробы могут быть исключительно у тяжелобольных».

Все перечисленные анализы показали отрицательный результат, за исключением повторной токсикологии с все тем же «агентом». На этот раз концентрация найденного вещества опустилась с 2 до 1,5. Это был все тот же дихромат калия. Сомнений в том, что происходящее со мной можно трактовать не иначе как, цитирую лаборантов, «токсическое отравление неорганическими соединениями», не осталось. 

Но я продолжала неистово копать, искать врачей и не верить в то, что со мной произошло. 

В апреле помимо описанного выше, к текущему анамнезу присоединились обмороки. День, когда я упала в обморок впервые, полностью отключившись, забыть, даже при скверной концентрации, невозможно. Меня поднимали, а я падала и мочилась под себя. Эти «падения» участились. 

В начале апреля я делала уборку в квартире. Моя находка меня шокировала. Ею оказались шарики ртути, рассыпанные во всевозможные проемы и щели. Люди, которые были со мной в тесном контакте, стали говорить, что меня медленно убивают: «Уезжай, дальше будет хуже!».

Разумеется их слова звучали логично, но я отказывалась принимать этот факт.

Можно было предположить, что в моем доме, возможно, неоднократно бывали какие -то люди. Но, кроме меня и собаки, в моей квартире никто не проживает. К слову о собаке – в апреле мой пес тоже стал сдавать. За месяц после последнего чекапа у него выросла опухоль размером 3 на 3 см. Все вырезали. Теперь у него нет селезенки. 

Пока мой верный друг был на операционном столе, я обивала пороги лабораторий, сдавая все новые анализы. На этот раз – на тяжелые металлы. Волосы – 9167.000 мкг/г , моча – 4432.7900 мкг/л. Превышение в несколько сот раз. Полагаю, даже обывателю понятно, какую дозу я получила. После консультаций с очередными специалистами я начала экстренный курс гемодиализа. 

Если бы не эта находка, мне страшно представить, что случилось бы мы со мной в тот момент без грамотного протокола лечения. К середине апреля из моих анализов и выписок можно было сшивать второй томик «Войны и мира». Но несмотря на кипу документов и исследований, никто из российских врачей не спешил ставить однозначный диагноз.

Пес благополучно шел на поправку, мое же состояние ухудшалось. Начала неметь левая часть лица, появились сильнейшие боли по всей левой части «черепушки». Спать было невозможно. Начали кровоточить десна, посыпались зубы. Был день, когда выпали одновременно четыре пломбы. Сейчас половина челюсти перекрыта новыми «заплатками», которые по истечению месяца нужно менять вновь.

Вы спросите, что это, как так и почему? У меня нет ответа. Непроизвольные мышечные спазмы и судороги усилились. Я откровенно пугала людей. От одного из неврологов я впервые услышала о полинейропатии, которая, вероятно, и является основным диагнозом уважаемого мной и известного вам Кара-Мурзы. Полинейропатия специфична для отравления ядами и токсинами. Мне был выписан протокол приема препаратов, снимающих нейропатические боли и судороги в частности. Эти препараты я пью и сейчас.

Мы успешно купируем, правда не до конца, непроизвольные мышечные сокращения. Я выгляжу вполне сносно и на первый взгляд можно сказать, что здорова, до момента, пока время действия препарата не заканчивается – тут «Золушка моментально превращается в тыкву».

6 июня было очередное дежавю. Сильное сердцебиение, шестикратная рвота, невозможность нормально дышать, судороги, пот по всему телу. Сравнить это можно с ускоренной версией бани. На глазах, за считанные минуты, появляются громадные капли по всему телу.

Ночь с 6 на 7 июня я провела в присутствии сотрудников скорой помощи, под обезболивающими и препаратами, снижающими рвотный рефлекс. На тот момент я полностью приняла «положение дел», мне стало совершенно очевидно, что критическое состояние моего здоровья, невозможность грамотного обследования на протяжении 8 месяцев, отсутствие полноценного и внятного диагноза, – прямое свидетельство того, что с большой долей вероятности это предумышленное отравление веществами, идентификация которых в повседневной жизни крайне затруднена.

Нет совершенно никакой уверенности, что я являюсь носителем чего-то большего, что интерпретация исследований недостаточна. На личном примере мне удалось убедиться в том, что Россия – не только швабра и кувалда, но и еще щепотка яда, который может убить.

Почему это произошло? 

Я не могу ответить на этот вопрос, но могу – на вопросы журналистов о том, буду ли я обращаться в Следственный комитет, чтобы тот поучаствовал в расследовании произошедшего. Нет, господа, не буду. Не стоит предлагать мне жаловаться на палачей, у которых плохо заточены топоры. Я не вижу в этом смысла и перспектив. Рассчитывать же, что система, которая грубо нарушает права человека и в буквальном смысле лишает права на жизнь, поменяет тактику –– наивно. 

Что касается «агентов», веществ, которые, вероятно, по сей день в моем организме, я не имею никакого представления, каким образом могло произойти «соприкосновение», но судя по симптомам в первом и втором эпизодах, они поступили с пищей. Судя по тому, что случилось в апреле – это с большей долей вероятности, воздушно капельный контакт. Не осталось никаких сомнений в том, что меня травили в расчете на то, чтобы я прекратила свою гражданскую и политическую деятельность. Но этого не произойдет. Никто и ничто не способны меня сломать.

Все, что я знаю, получено из исследований и коммуникации с медперсоналом, который с трепетом и отвагой все это время помогал мне. Обсуждения произошедшего с врачами и кипа прочитанных документов говорят о том, что нет единства по поводу смертельной дозы отравляющих веществ. Люди погибали с куда меньшей дозой и выживали с большей – и наоборот.

Нужно отдать должное моему спартанскому воспитанию и крепкому здоровью на момент соприкосновения с ядами. Возможно, самодисциплина, которая при всех соблазнах дается не просто, спасла меня от летального исхода, и этим я расстроила всех, кто пытался меня убить. Вывод без сарказма – берегите свое тело, следите за самочувствием безотносительно возраста. Возможно, однажды это вас спасет. 

О возвращении в Россию

Мне не удалось осилить довольно долгие и нудные бюрократические процессы в Германии, покрыть в полном объеме медицинские услуги – так что пришлось вернуться в Россию. Сейчас я нахожусь в Москве. Говорю об этом открыто. 

Я не прячусь, хоть и не живу в той квартире, которая все еще может быть источником заражения. Понимаю, что бегать и скрываться от ФСБ невозможно. Я не знаю их планы, намерения – и не хочу знать. Моя задача сегодня – сконцентрироваться на помощи себе при поддержке медиков, которые, принимая на себя все риски, готовы заниматься моей реабилитацией. Не факт, что это эффективно, но это лучше, чем ничего. Особого выбора у меня нет. Все, что можно было предпринять, я сделала. 

О пересечении границ

Меня держали 9 часов на границе Россия–Эстония. Был тотальный шмон. Все чемоданы, каждая вещь в них. Таблетки перевернули и вскрыли все. Собака! Вы когда-нибудь декларировали собаку? Рентген машины! Это вообще как? И, наконец, паспорт ушел из сумки, а вернулся спустя несколько часов, как и телефон.

Потом был допрос с пристрастием о политических взглядах, о моем отношении к Навальному (этого было больше всего) и причастности к акциям протеста. Родина не хотела расставаться со своим иноагентом. Но в итоге выпустили. 

Возвращение в Россию было ровно таким же. Берлин-Польша-Брест-Россия. Польшу я пролетела со свистом. А вот беларусы, следуя примеру старших братьев, изъяли все документы и, что примечательно, не проверили ни одну сумку. Держали на границе с 18 часов вечера до 5 утра.

При въезде на территорию России таможенники, которые, как правило, не досматривают обладателей красных паспортов, попросили «прижаться к обочине» и изъяли паспорт. Так я простояла, провожая глазами многочисленный поток автомобилей, еще несколько часов.

Что это был за цирк, мне неизвестно. Могу предположить, что это типичное для путинской системы иезуитское издевательство.

Об отношении к изменениям внешности

Я в прошлом и настоящем человек, который занимался социальной и политической работой и не прекращал свою деятельность. Опыт, связанный с телевизионным производством, был у меня более 16 лет назад – на региональном телевидении в юношеском, нежном возрасте. Может, я кому-то и приглянулась как телеведущая, но в настоящем – я политик. Плохой политик колет ботокс, хорошего политика колют ядом. Видели ли вы Ющенко?

Я никогда не отличалась зацикленностью на собственной внешности. Не пользуюсь косметикой в повседневной жизни, не подстраиваюсь под стандарты, навязанные мейнстримом.

Руководствуюсь тем и использую исключительно то, что удобно мне, не ориентируясь на моду или окружающих.  

О поддержке сторонников и хейте скептиков

За прошедшие 9 месяцев я получила колоссальную поддержку и, что примечательно, не со стороны своих коллег по политическому фронту, а от сторонников и совершенно незнакомых мне людей. Добрые слова и помощь заставляли меня просыпаться по утрам и бороться за собственную жизнь.

Но, разумеется, есть и другая сторона медали. Кто-то требует доказательств моего отравления, кто-то обсуждает масштаб моей фигуры, сопоставляя её с другими. Как человек, работающий с публикой и тонко чувствующий все, что меня окружает, я довольно тяжело переживала язвительные комментарии. Многие из авторов, казалось бы, не отличались любовью к режиму. Но я бы порекомендовала им с таким же ожесточением бороться с кремлевской опухолью, как с соратниками и идеологически близкими людьми.

Я никого не убила, не обокрала и не получила от произошедшего со мной никаких дивидендов, кроме ежедневных перипетий и физической беспомощности. Нелепые вопросы и попытки сковырнуть затягивающийся шов вызывают у меня разочарование. Будучи человеком с обостренным чувством эмпатии и сострадания, я никогда не пойму попытки пнуть того, кто нуждается в поддержке.

Сталкиваясь с хейтом, я всегда вспоминаю тех, кто с начала войны в Украине кидал фразы вроде «не все так однозначно». Этим людям всегда будет недостаточно драмы, недостаточно крови, недостаточно фактов – и именно это равнодушие, скрытая агрессия и желание унизить, а не помочь, уничтожает наше общество, являясь, по сути, продуктом войны и путинской диктатуры.

Что касается близких, они, как и во многих семьях оппозиционеров, относятся к происходящему с беспокойством и пониманием, насколько это возможно. Надо, конечно, отдать должное семьям политического, оппозиционного, российского актива. Они – настоящие герои. На то, чтобы с нами уживаться, требуется много внутренней силы. 

О симптомах отравления, которые появились у российских журналисток и политиков

Я знаю о как минимум четырех эпизодах со схожими симптомами и датами, которые приближены к моему случаю. По этическим причинам я не имею права разглашать информацию о людях, с которыми это произошло, без их согласия. Но я убеждена в одном: исполнители вряд ли могли действовать без прямых указаний или одобрения со стороны властей. Заказные убийства и расправы над неугодными в России далеко не новость.

Власти рассчитывают на то, что люди быстро забудут о подобных инцидентах, но наша задача – как можно больше и громче говорить, чтобы сберечь тех, кто может оказаться на нашем месте. 

В российских реалиях не приходится рассчитывать на какое-либо правосудие и все, что остается, – не забывать, не прощать и помнить имена тех, кто пострадал за свои убеждения, но остался честен перед собой и перед людьми. Я не сомневаюсь, что те, кто имеет отношение к политическим преследованиям, рано или поздно понесут ответственность и наказание за содеянное.

О планах

Намерение продолжать политическую, информационную, правозащитную и публичную деятельность после пережитого только усилилось. Да, мне страшно, и умирать не входит в мои планы, но понимая все риски, я не стану молчать и сидеть сложа руки. Не для этого я выбирала себе профессию, за которую несу ответственность. Те, кто следит за мной не первый год, давно не задаются вопросом, «зачем тебе политика и как ты решилась на все это». Я лишь продолжаю делать то, что делали мои предшественники.  

Конец 60-х, СССР, август, тот, который был ознаменован «приветственным свистом» населения, довольного введением войск в Чехословакию. Тогда из 170 миллионов человек всего 8 нашли в себе смелость выйти на Красную площадь, объявив протест системе. С точки зрения эффективности, возможно, это ничего и не значило, а в качестве примера непоколебимости – эти люди вбили мощнейший гвоздь в крышку гроба системы. 

Наши современники ничем не отличаются от тех людей. Переубедить меня в этом невозможно. Те немногие, кто продолжает сопротивление, дают надежду десяткам тысяч россиян. Невзирая на жестокость репрессий, с которыми никто из нашего поколения раньше не сталкивался, люди все равно противостоят системе. Они сейчас – наш моральный компас. 

В самые лютые дни они были и будут источником вдохновения. Просто обратите внимание на то, какие колоссальные ресурсы власти тратят на борьбу с демократическими идеями, с теми, кто работает с обществом, объясняя ценность прав человека, опасность милитаристского устройства и необходимость прямого диалога. Какие титанические усилия прикладывают для нейтрализации всего живого, чтобы людей, готовых рискнуть личной свободой, взявших на себя ответственность, не смогли оценить широкие массы россиян.

По мнению российской власти, я – отчаянный экстремист. Мой «экстремизм» заключается в том, что я сомневаюсь в легитимности и правильности реализуемого в стране политического курса. Мне очень легко слепить уголовное дело, и я осознаю все риски, но повторюсь, молчать и мириться я не намерена. С начала военных действий, оставаясь в России, и теперь, вернувшись после месячного отсутствия, я говорила ровно то, что считала важным, и продолжу говорить. Это принципиальная позиция. 

Об опыте политических кампаний

В России власть публичного слова очень высока. Каждую из своих избирательных кампаний – от муниципального до федерального, парламентского уровня – я считаю ценным опытом и, что немаловажно, трибуной, которую можно использовать по полной программе за неимением иных политических рычагов. 

Расскажу о кампании 2022 года, которая проходила в разгар войны. Многие недооценивают и дистанцируются от участия в выборах. Я считаю, что это грубейшая политическая ошибка.

Да, надо признать, что мы вынужденно оказались главными действующими лицами путинской антиутопии, но и в этом процессе нужно научиться жить, а политикам продолжать работать, используя оставшиеся лазейки.

Понимая то, что с учетом тотальных фальсификаций ни о какой победе не может идти речи, я ставила перед собой задачу использовать этот и прошедшие электоральные циклы как возможность публичных выступлений. Коль нам запретили митинги, пикеты, уничтожили независимые медиа, необходимо по полной использовать шанс легального диалога. 

Я провела мощнейшую кампанию, обошла весь округ лично и пообщалась буквально с каждым. Всякий раз говорила о войне. Персональный соцсрез дал мне уверенность в том, что войну поддерживают единицы. И я убеждена, что сегодня ценно любое действие, которое продемонстрирует вертикали, что люди не готовы мириться с произволом. На каждого отравленного, убитого, репрессированного, арестованного найдется еще десяток смельчаков, которые будут готовы бороться. Это важный момент как для системы, так и для общества.

Для меня важно участвовать не только в выборах, но и в судебных процессах – это персональная фиксация грубейших нарушений, о которых можно будет говорить, оперируя фактами, в будущем.

Иногентом я стала 21 апреля 2023 года в одном «пакете» с Христо Грозевым. Отравленная и расследователь отравлений. Кто-то скажет, что оспаривать этот статус не имеет смысла, а я считаю, что это весьма полезная историческая и, не побоюсь этого слова, юридическая веха. Нам будет, о чем сказать и написать в обозримой перспективе. Иск мы подали в минувшую пятницу. 

О вдохновении

Мотивируют люди – это главная движущая сила и осознание того, что родина у тебя одна. Никакой другой никогда не будет.

Мотивирует то, что я могу позволить себе роскошь – не пресмыкаться и не лгать.

Ну и после начала военных действий – тот факт, что теперь нам нужно делать добро из зла, потому что больше некому и не из чего. 

А еще очень вдохновляет политическая недальновидность Кремля. Путин совершил гигантскую ошибку. Он почему-то рассчитывал, что на лжи и откровенном геноциде можно построить страну и ею управлять. Это бред. На жестокости нельзя построить государство. Нельзя измерять жизнь страны сроком своего правления, у него нет образа завтрашнего дня, он мыслит временем своей власти, потому что кроме ее удержания, он ничего не может предложить людям.

О своей политической роли 

Мне не нужны никакие должности и привилегии, я давно все доказала прежде всего себе.

Мой фокус и сейчас, и в будущем – на том, чтобы иметь возможность говорить, пока это будет возможным.

Созданную Путиным вертикаль нереально искоренить молниеносно. С обществом, восприятие которого изнасиловали многолетней пропагандой, придется уживаться. Мы не способны отправить многомиллионное население страны на Марс, как не способны нейтрализовать по щелчку тех, кто у руля. Но мне не близки и непонятны оскорбления собственного населения. Страну и людей не вычеркнуть.

Оппозицией называют тех, кто остается со своим народом, переживает с ним одни и те же события, плывет с ним в одной лодке, проживает его горе, помогает ему. Политик не должен отрекаться от своего народа. Наши избиратели в России, а не в Европе. Радикализация, которую мы наблюдаем в среде российских эмигрантов, происходит в том числе из-за отрыва от родины. Люди, которые уехали, к сожалению, часто становятся блогерами – и это большая трагедия.

За себя отвечу: я горжусь тем, что делаю сегодня. Без попытки сыскать преференции. Нам перекрыли кислород, но мы находим легальные лазейки, через которые можно достучаться до соотечественников. Именно этим сейчас и нужно заниматься, а не рассуждать о том, кто и в какой роли будет в прекрасной России будущего.