Инфильтратор

Рано или поздно каждое существо на этой планете умрет. Спокойно, в мучениях, неосознанно или намеренно — это неизбежно и неотвратимо. Это часть правил, которую не под силу обойти ни одному доктору, ни судье, ни самому искусному преступнику. Все, что могут позволить себе люди, — пытаться открыть завесу тайны над заветной датой, расколоть мистический ореол, как грецкий орех, достать из середины горькую истину. С ней можно делать что угодно: до сломанных ногтей безуспешно, но так старательно стягивать кожицу в поисках эфемерных ответов; до хруста на зубах перемалывать и разбирать на маленькие частички; до слез и изнеможения пытаться склеить скорлупу воедино, пока от нее не останется сплошная труха; можно разжевать удивительную тайну, поморщиться, качнуть головой и выплюнуть; или проглотить и пожалеть, что в твоем кармане теперь только две пустые лодочки-скорлупки; можно окунуть орех в золотую краску и повесить на новогоднюю елку, чтобы все любовались.

Клод не трогает свою скорлупу. Он иногда взвешивает ее, трясет на пробу, прислушивается к гремящему звуку внутри, латает раны. Часто — другим, почти никогда — себе. Он предпочитает не обращать внимания на свои шрамы, потому что толку от этого совсем никакого, а вспоминать мрачные обстоятельства прошлого не хочется. Думать о шрамах, полученных по неосторожности, хочется еще меньше, ведь рабочая этика Клода находится под жирнющим вопросом, но даже этой безответственности мало, чтобы полумесяц у запястья, оставшийся после пореза открывашкой, вызывал меньшее сожаление, чем причина появления на лице у Клода монокля.

Он бросает короткий взгляд на руку. Ладонь лежит на кожаной обивке руля, крепко и уверенно. Белесый след, как самый сокровенный из секретов, прячется под краешком перчатки, так и грозя показаться. Обычно шрамы скрываются под очередным обличием, новой ролью. Время от времени — под ремешком часов, внутренности которых перебирали столько раз, что оригинальных деталей в них втрое меньше, чем замененных. Клоду и самому доводилось перебирать чужие внутренности. Не так часто, как некоторым его коллегам, но чаще, чем хотелось бы. Клод спрашивает себя, изменились ли его собственные внутренности. За столько лет экспериментов с биологией, химией, анатомией и бог-еще-знает-чем что-то должно было мутировать до неузнаваемости, так ведь? Если бы в одной из миссий Клод бы упал замертво, по-настоящему, не прикидываясь и не увиливая от неизбежного, то смогли бы интерны на вскрытии распознать, где находятся его почки, а где печень?

В салоне становится душно. Клод нащупывает кнопку кондиционера, и влажный вечерний воздух медленно пробирается в машину, холодком обволакивает легкие. Клод прикрывает глаза, но даже сквозь веки фары пронесшегося мимо легкового авто кажутся неприятно-ослепительными. Наверное, открыть окно было бы проще, чем ждать, пока механическая вентиляция сделает свое дело. За окном шумно. В салоне только собственное дыхание, легкое шипение кондиционера и успокаивающий белый шум сбившейся радиоволны. Клод выставляет вентиляторам скорость повыше.

Он паркует джип на противоположном углу улицы, так, чтобы из окон его дома машину было почти не видно, и со вздохом вынимает ключ из зажигания. Без статического шепота на фоне уличный ансамбль тишины ощущается пустым, как космос. Наверное, поэтому там такая кромешная темнота: Клод с трудом дотаскивает себя до крыльца, украшенного сейчас пустующими навесными горшками для цветов, что уж говорить о частичках света, которым не за что зацепиться в холодном мраке вселенной. Шаги тяжелых сапог раздаются мерным эхо по лестничной клетке. Лифт оказывается сломан, и Клод по привычке считает ступени. Одна, две, три, двадцать семь, сорок… Он сбивается и стоит с минуту, решая, не спуститься ли на первый этаж, чтобы начать сначала. Потом Клод вспоминает, что хотел дать своим ногам отдохнуть, и добирается до квартиры уже без счета.

Откуда-то доносится запах выпечки, прозрачный и теплый, похожий на мягкую шаль. Клоду знакомо ощущение воздушной ткани, наброшенной на спину другого человека, щекочущей подушечки пальцев и щеки, когда прижимаешься к чужому, родному плечу. Наверное, такая же есть у добродушной пожилой женщины из соседней квартиры. Наверное, это она что-то печет. Клод перекидывался с ней только несколькими словами, по пальцам пересчитать можно, но она всегда улыбалась ему и однажды, в благодарность за починенный миксер, кормила печеньем, таким же мягким и добродушным, как и хозяйка квартиры. Клод не знает ее имени, но надеется, что она задержится в его жизни подольше. Ее присутствие в комнате за стеной чудесным образом делает необжитую, угрюмую квартиру Клода чуть теплее, и он с горечью вспоминает, что люди стареют быстрее, чем он.

Клод и сам когда-то был человеком, таким же хрупким, как и мисс (или миссис?) Соседняя-квартира. Он не жалеет об изменениях в своем теле, он не радуется своей сущности. Как и в большинстве вопросов, Клод предпочитает хранить нейтралитет. Метаморфозы спасли его жизнь, продлили ее, предоставили уникальный шанс построить жизнь с самого начала, но переворачивать страницу не хотелось, хотелось закончить старую. К сожалению, такой возможности не представилось. По крайней мере завеса тайны слегка приоткрылась. Некоторые люди раскалывали орех самостоятельно и фатально, другие примерно представляли, в какой момент это произойдет; за тяжелым занавесом шоу под названием «Жизнь» Клод обнаружил абсолютную пустоту, и понял, что ему лучше плыть по течению. Все равно срок жизни у мутантов также непредсказуем, как наличие в холодильнике продуктов. Сегодня там оказывается пусто, если не брать в расчет пару бутылок пива и консервный нож.

Он выуживает стекляшку за горлышко с полки и закрывает дверцу. В комнате становится темно. Кажется, люди обычно включают свет. При нажатии на выключатель ничего не происходит. Клод со вздохом отставляет бутылку и шарится во всех ящиках в поисках замены перегоревшей лампочки. Выкручивает старую. Ввинчивает новую. Свет загорается. Клод щурится и вспоминает, как когда-то давно, в детстве, подтаскивал стул, чтобы достать до плафона.

Он усаживается на диван и включает телевизор. Футбольный матч между неизвестными командами со стадионом, полным криков, напоминает Клоду привычное шуршание радио. Руки по привычке ищут, за что бы ухватиться, и осознание того, что дурацкая бутылка осталась на пыльной кухонной стойке, медленно оседает в воздухе. Клод нехотя поднимается с дивана. Как можно медленнее переставляет ноги, растягивая расстояние двух шагов в бесконечность. Снова садится. Думает над чем-то. Победные крики футболистов смешиваются в один непрерывный поток звука. Через несколько минут Клод снова встает. Так же медленно тащится к выключателю, щелкает им. Мгновение стоит в сумерках комнаты. Как глупо выглядит он, высоченный усталый мужчина с синей кожей, седыми волосами и закрытой бутылкой пива, зажатой в ладони, стоящий в темноте собственной квартиры и не готовый пошевелиться?

Наверное, достаточно. Точно достаточно, чтобы Клод все же вернулся к дивану, в третий раз опустился на шершавую обивку и, как полагается, закинул ноги на стол перед телевизором. Бессмысленный шум фанфар и триумфальных мелодий убаюкивает, усыпляет.

Клод обнаруживает, что уснул, только благодаря звонку телефона. Чудом не пролившийся алкоголь блестит отравленным янтарем, какой-то мужчина читает новости в студии, точно такой же, как все другие студии.

— Чейсер? — ворчит Клод в трубку, протирая глаза и пролистывая каналы. Они все одинаковые, все бессмысленные, все лгут, но что угодно лучше новостей.

— Майерс просил завезти тебе какую-то посылку, — доносится с другого конца провода. — Я заеду?

— Думаю, выбора у меня нет, — Клод вздыхает.

Чейсер бросает трубку.

«Тебе привезти чего-нибудь пожевать? Я заеду за ужином по пути :)» загорается на экране телефона спустя несколько минут, и Клод смахивает уведомление. К чему все эти попытки сблизиться? Их связывает только работа и ничего более. Опасная, совершенно неблагодарная работа. Зачем парень ищет дружбы в таком месте?

Клод трет переносицу.

Чейсер появляется через час с лишним, отвлекает Клода от безделья, звонит в дверь. У него в руках действительно оказывается какая-то бандероль с буквой «М» и коробка пиццы из известной сетевой забегаловки.

— Предполагается, что я впущу тебя? — хозяин квартиры недоверчиво хмурится, оглядывая незваного, но профессионально необходимого гостя. У него раскрасневшиеся щеки и помятый воротник плаща.

— Не знаю, — отзывается он и косится на пиццу. — Я могу просто оставить это у тебя.

— Только не говори, что ты заезжал туда для меня, — Клод закатывает глаза.

— Нет, для себя тоже, — он пожимает плечами. — Но ты не ответил, поэтому я взял тебе поесть на свое усмотрение.

В воздухе повисает неловкость молчания, и Клод сдается, шагает в сторону. Чейсер заходит в квартиру и осматривается. Он выглядит слишком уж заинтересованным, и это наводит на тревожные мысли. Конечно, справиться с мутантом у него вряд ли получилось бы — реакции, навыков и опыта Клода достаточно, чтобы каждый раз класть его на лопатки, но в крови все равно закипают сомнение и беспокойство.

— Кто это? — Чейсер удивленно указывает на фотографию в изящной рамке и оборачивается к Клоду. Поразительная бестактность.

— Не твое дело, — шипит Клод и опускает изображение лицом в комод.

Секунду гость медлит, прикусывает щеку изнутри.

— Я… соболезную, — наконец извлекает он из себя. «Соболезную»… Слово раздражает своей пустой неискренностью, общеизвестностью и общепринятостью. Оно — обычная формальность. Оно крючками цепляется за нежную ткань мягкой шали и тянет хрупкие ниточки. «Соболезную»…

— Она жива и в порядке, если ты об этом, — бросает Клод и жестом приглашает Чейсера за стол.

— Оу, — выдыхает он. — Оу…

В этом Клоду повезло больше, чем большинству его коллег. У него никогда не было большого круга близких людей, а те, до кого ему было дело, в большинстве своем держались молодцами. Он умел находить крепкие орешки и заботиться о более хрупких; во многом заботой было держаться от них как можно дальше.

Они медленно и молча жуют еще слегка теплую пиццу под неразличимые слова какого-то фильма. Чейсер благоразумно отказывается от пива и заглядывает в холодильник. Спрашивает, все ли в порядке, но ответа не получает. Он наливает себе воды в единственную кружку в квартире Клода и в забавном жесте поднимает тост.

— За женщину с фотографии, которая жива и в порядке?

Клод улыбается уголком губ и звенит горлышком бутылки о край стакана.

Потом Чейсер уходит. Помещение кажется холодным и абсолютно пустым. Клод запирает дверь на четыре замка и цепочку и мысленно вертит в руках грецкий орех, пытается представить, как долго он еще продержится, испещренный неровностями, шершавыми сколами и царапинами. Потом думает о Чейсере, который настоит на неформальном и непрофессиональном обращении по имени. Клод не запоминает его так старательно, как может, потому что такая информация может принести больше бед, чем дружественной теплоты, но на языке крутится «Виктор», и он вздыхает.

Клод проваливается в подобие дремы почти сразу, как натыкается на канал с недоступным сигналом. Помехи действуют лучше любого снотворного, и тяжелые веки медленно ползут вниз. Он давно не спал в лежачем положении, но перевернуться сейчас кажется сложнее, чем попасть в голову какого-то безымянного человека с крыши небоскреба, а о том, чтобы тащиться до кровати, и речи быть не может. Клод позволяет себе вздохнуть полной грудью. Воздух тут все такой же сухой и колючий, но сейчас это не так уж важно. В кутерьме серых пятен на экране ему видятся звезды, цветы, домашние печенья и белые шали.