In your skin 5

В день перед особенным мероприятием, балом в Венецианском стиле, у Чимина и Чонгука даже не было возможности пересечься. За последнее время они действительно привыкли как друг к другу, так и к своим новым телам, и уже находиться рядом было не невыносимо, как раньше. И хотелось бы лично пожелать друг другу удачи, но их уже с утра сгребли в охапку стилисты и визажисты, а после менеджеры повезли их на место проведения карнавала, на красную дорожку.

Фотографы ослепляют вспышками, оглушают щелчками камер, а фанаты — возгласами и овациями. Счастливчики возле ограждений протягивают альбомы любимых исполнителей, их постеры и карточки в желании получить подписи. 

Улыбающийся и махающим им Чонгук по профессиональной привычке подходит к своим фанатам, берет ручку у них и подписывает сперва альбом, затем постер, а после, из-за шокированных лиц напротив, замирает. 

— Вот черт, — тихо ругается себе под нос, потому что со стороны это «Чимин» так нагло подписал чужой подписью чужой альбом, и придется выкручиваться. — Это шутка, просто у Чонгука классный альбом, и сам он классный, слушайте и поддерживайте его, — прочистив горло, неловко усмехается он, подмигнув запищавшим фанатам. 

— Да, согласен, я классный, но не такой классный, как ты, — напряженно выдавливает из себя подошедший «Чонгук», пристально прожигая того, взглядом указывая на «его» альбомы и плакаты. 

Чимин мысленно дает ему пощечину и сдерживает себя со всех сил, чтобы не закатить глаз. Но зато подсматривает его подпись, чтобы попытаться хотя бы кое-как криво подписать альбомы от лица Чонгука для его фанатов. То же самое делает и сам Чон, немного коряво, неуверенно подписывая всё.

Главной изюминкой бала является то, что после красной ковровой дорожки гости обязательно должны сменить наряд и надеть маски, чтобы сохранить атмосферу загадочности и быть инкогнито. Для этого на Чимина, стилисты Чонгука, натянули изящный смокинг с длинным фраком бордового цвета почти до пола позади, блестящая чёрная бабочка впереди и такая же узорная маска на глаза и часть щеки с одной стороны. И Пак просто замирает перед зеркалом, затаив дыхание, со сжавшимся сердцем предательски любуясь красотой этого мужчины перед тем, как выйти в главный зал. 

Всё украшено ярко и празднично, словно сказка или фильм, а люди в разнообразных костюмах и масках настолько индивидуальных, что, кажется, невозможно найти хоть кого-то одинакового. Некоторых личностей Чимин узнает сразу, усмехаясь тому, что одна маска человека не скроет. Вот только «самого себя», своё тело, в котором находится Чонгук, найти взглядом не может. 

— Потерял кого-то? — раздается мягкий звонкий голос сзади, и Пак с улыбкой разворачивается, зная, кому он принадлежит.

— Если я скажу, что себя, то это будет слишком философично? — а затем осматривает Чонгука и в восторге раскрывает рот. — Божечки, как же потрясающе я выгляжу! Надо поцеловать руки своим стилистам, ну почему я сейчас в своем теле!?

Ведь, действительно, наряд на «Чимине» был сказочным: на атласной сверкающей в камнях жемчужной рубашке с широкими рукавами ажурный белый корсет, выделяющий тонкую талию, от него вниз исходит шлейф воздушной юбки бордового цвета, ноги облегают белые брюки, а маска блестящая чёрная, под цвет различных аксессуаров на нём. Чонгук же лишь кивает ему, пожав плечами, не представляя, как сказать, насколько сильно восхитило его отражение в зеркале, что пришлось успокаиваться ещё минут десять. А затем они кое-что замечают. Некое сходство цветов их костюмов и аксессуаров. 

— Нам что, сделали парные наряды? — хмыкает Чон, отчего-то находя это не раздражающим, а весьма приятным.

— Похоже на то, — усмехается другой, ощущая то же самое. 

— Сейчас снова все подумают, что мы встречаются.

— Это если догадаются, кто мы, — заговорщически делает голос тише Чимин, склоняясь к нему и поправляя маску. — Это же бал-маскарад, здесь все инкогнито. 

— Ах, точно, — подскакивает тот, вдруг делая к нему шаг и протягивая руку. — Тогда, может быть, я украду танец у загадочного незнакомца? 

И вновь сердце Чимина дрогнет, пропуская заветный удар, после которого следующий идёт с задержкой, а дальше оно начинает биться в разы быстрее. Потому что это было, наверное, самое романтичное, что он слышал за всю свою жизнь по отношению к себе. Даже невзирая на факт того, что данная фраза прозвучала от Чонгука, от своего, вроде как, соперника, врага, которым он его ранее считал, он с удовольствием принимает его предложение, опустив на его ладонь свою. 

Это действие у двоих отзывается теплотой и радостью на сердце. 

Среди многочисленных гостей в масках, танцующих вальс под классическую живую музыку оркестра, особенно волшебно и сказочно выделяются двое айдолов, держась друг за друга в танце, ловя общий ритм. Они смотрят в глаза один одному, не отрываясь, не думая ни о чем, кроме этого момента, проникаясь то нарастающим, то замедляющимся темпом мелодии. И настолько они пропадают в этом, что не замечают, как люди вокруг них расступаются, образуют большой круг, в котором двое мужчин растворяются в танце.

Так красиво, так изящно и элегантно, с поддержками и кружениями. Момент завершения композиции и этого чувственного танца, и Чимин, держа Чонгука за руку, грациозно отдаляется от него, чтобы после притянуться в кружении ближе. Врезается в него, чувствует схватившие его талию руки, прижимающие ближе к себе, обнимая его и дыша чуть ли не в губы, ведь их лица оказываются в нескольких сантиметрах друг от друга. На мгновение вместе с музыкой стихает всё вокруг, время словно останавливает свой ход, и в этом зале, в этом мире будто остаются только они двоем, так близко напротив друг к другу с сжавшимися сердцами. А затем, когда вновь они могут дышать, вместе с осознанием их близости доносится и гул толпы, восхищенные возгласы, аплодисменты — всё внимание обращено на них. 

И в один момент айдолы отскакивают друг от друга так, как будто это не они во время всего танца так страстно и чувственно прилипали один к одному. Теперь же даже смотреть друг другу в глаза не могут, неловко отступая каждый в свою сторону под стихающие овации, каждый пытаясь успокоить сердцебиение и восстановить дыхание.

То, что было между ними, казалось чем-то неизбежным и пугающим, но в то же время таким манящим. То, что каждый подавлял в себе с самой первой встречи, скрывая эти чувства за масками презрения, за ядом горечи слов, за возведенной стеной ненависти, сейчас вырвалось на волю, обрушившись на них с сокрушительной мощью. 

Неужели…

«… мне правда нравится этот старый высокомерный павлин?»

«… мне правда нравится эта мелкая нахальная сопля?»

И они не успевают прийти в себя, как их вылавливают менеджера, толкают в коридор к помещениям, что оборудованы под гримерные, за поставленной среди огромного холла сценой. Из-за осознания давящих чувств всё словно в тумане, и Чимин даже не думает о выступлении, смирившись с тем, что сегодня агрессивный рэп Чонгука будет звучать весьма… скромно? Неловко? Нелепо? Пак точно не знает, как это описать, но прекрасно понимает, что от этого дражайшая репутация Чона не пострадает. А вот на старшего вместе со шквалом нахлынувших эмоций после чувственного танца с тем, к кому чертовски неровно дышит, накатывает и страх перед исполнением столь лирической песни с высокими нотами. 

У Чонгука всё плывёт перед глазами, становится трудно дышать и его бросает в пот. Он хаотично врывается в первую же попавшуюся дверь гримёрки, судорожно хватая ртом воздух и находя на столике воду.

— Ч-Чонгук? — тихо и аккуратно слышится со стороны, пока тот опустошает бутылку. — Ты как? Всё в порядке?

— Прекрасно, — угрюмо бросает, не желая, чтобы Чимин видел его в таком состоянии. 

— Эй, что случилось? — обеспокоено спрашивает тот, подходя ближе и невольно опуская руку на его плечо, которую грубо стряхивают.

— Ничего, я пошёл. 

— Ты совсем не в себе, — хмурится Пак, преграждая ему дорогу, сжав кулаки.

— Да, чёрт возьми, я не в себе, потому что я в тебе! — резко повышает голос Чонгук, рявкая так громко своим звонким высоким голосом, что другому приходится отступить. — Потому что я каждый раз, глядя в зеркало, вижу человека, который меня привлекает, к которому я не могу прикоснуться иначе, чем так! 

Он опускает ладонь на свою грудь, сжимая блузку, а там, под рёбрами, стягивается в кровоточащий ком сердце. 

— Потому что мы так долго играли в соперников и врагов, что последние дни кажутся сном, и я боюсь, что Пак Чимин на самом деле меня ненавидит. А ещё я боюсь подвести с выступлением, я боюсь выступать, проклятье… 

Под конец Чонгук начинает задыхаться и дрожать, он бледнеет, сгорбившись, и медленно оседает на пол в начинающемся приступе панической атаки. Такое было перед самым первым выступлением. А после ещё один раз перед первым концертом. Его руки трясутся, из них выпадает бутылка, а рот жадно хватает воздух, словно его окунают в плотную толщу воды, где нет кислорода. Перед глазами тёмные пятна, в ушах шум скачущего сердцебиения и ультразвука, через который даже не сразу проходят чужие слова.

Чимин садится на пол вместе с ним, до слёз пугаясь такого его состояния, от чего у самого руки дрожат, беспомощно блуждающие по его телу. Пытается успокоить его, зовёт и берёт бледное лицо в свои ладони.

— Чонгук, посмотри на меня. Посмотри на меня, Чонгук~а, — встревоженно проговаривает он, ловя на себе его расфокусированный взгляд.

А затем делает то, что думал, что никогда в жизни не сделает. Конечно, он и не думал, что когда-либо поцелует самого себя, свои же губы чужими, но это лишь обстоятельства. А прямо сейчас он, зажмурившись, целует Чон Чонгука. Скорее просто зажимает его рот своим, вжавшись сильно только губами на какое-то время, пока Чонгук не прекращает пробивать дрожь, пока тот не успокаивается.

И дальше самое сложное, когда Чимин отстраняется: смотреть ему в глаза, ощущая пылающий огонь внутри, жар на губах и трель внутри, и сказать вполне логичное оправдание своему импульсивному поступку.

— Это… я вспомнил, как в сериале таким образом уняли паническую атаку, — сглатывает Пак, робко пододвигая к себе руки, отпустив лицо напротив. — Поцелуй задерживает дыхание, и…

— Это работает, — томно хрипит Чонгук, вдруг поддаваясь вперед, чтобы снова накрыть его губы своими, на этот раз углубив поцелуй, протолкнув язык. 

Жар усиливается вместе с тягучим чувством желания, но вместе с тем возрастает и это странное ощущение стыда от того, что каждый целует собственное тело. И конечной точкой становится тихий стон, слетевший с губ Чимина, вернее, «Чонгука». Они чуть ли не отшатываются друг от друга, пребывая в состоянии потрясения от произошедшего, в очередной раз вынуждая выравнивать дыхание и биение сердец. 

— Пак Чимин, выход через пять минут! — внезапно доносится строгий голос из коридора, отчего оба вздрагивают.

— Всё будет хорошо, Чонгук, — сипит Чимин, подбадривающе улыбаясь. — Ты отлично справишься, ты же высокомерный павлин, вот и поднимай подбородок и держи хвост пистолетом. 

— Ты прав, спасибо, — хрипло усмехается тот, аккуратно поднимаясь на ноги вместе с ним. — Только вот на сцене это тебе придётся быть высокомерным павлином, а мне — радужной феей...

— Ой, иди уже давай, иначе снова начнешь бесить, — фырчит Чимин, толкая его к выходу.

А после, когда Чонгук уже собирается было подняться на сцену, выкрикивает ему:

— И кстати, Гук: я тебя не ненавижу! 

Этого достаточно. Достаточно, чтобы улыбнуться, чтобы сжать микрофон и выйти на сцену с чужой песней и исполнить её. 

Достаточно, чтобы принять подавленные чувства. Чтобы принять тот факт, что дебютировать в один день, постоянно сталкиваться друг с другом и быть своего рода «соперниками» — это судьба. 

Судьба, которую они избегали и отталкивали.