In Deo et Bestia

Солнце висело в небе, точно картонный круг, подвешенный на натянутых верёвках. Оно было слишком ровное, слишком идеально круглое, отчего казалось, что кто-то просто пририсовал его к небу, такому же искусственному, как и это яркое жёлтое пятно на нём. Чону шёл по улице, стараясь не задерживать взгляд ни на одном похожем. Нельзя смотреть. Нельзя. Он чувствовал их взгляды — скользкие, настойчивые, пронзающие его, будто тонкие иглы. Юн никогда не любил, когда на него обращали через чур много внимания. Ему казалось, что все всегда осуждают его, смеряя циничным взором. Люди ведь такие лицемеры.

Город в этот час выглядел тоже каким-то ненастоящим, мутным и будто размытым водой. Лица людей всё проходили мимо, их черты сливались, делая их похожими друг на друга — одинаковыми, безликими, будто б с них сорвали все те маски, которые они надевали на себя, скрывая под ними пустоту и темень. Всё это в разуме молодого человека смешивалось в некую неоднородную массу из чужих гримас с вытаращенными на него глазами. Но стоило встретиться с кем-то взглядом, и маска тут же становилась прозрачной. Появлялась дыра, которая в себе ничего не содержала и не представляла чего-то значимого.

Вот мужчина у киоска, лениво потягивающий недавно купленный кофе. Его глаза безжизненны, но в глубине зрачков что-то копошилось. Голодное, хищное. А вот девушка, выгуливающая собаку, её губы растянуты в натянутой улыбке, но в уголке рта дрожит что-то неестественное, будто б её что-то заставляло так улыбаться по какой-то причине... Или вообще без причины.

Чону отвернулся, встряхивая головой, ускорил шаг. Он знал, что это всего лишь паранойя. Или нет? Люди в этом городе всегда были странными. Но, может быть, странным на самом деле был он сам?

Проходя мимо витрины, он мельком зацепился за своё отражение. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, резкие линии скул. Он выглядел уставшим. Хотя больше смахивало на потерянность, дезориентированность, непонимание. Снова кто-то посмотрел на него. Чону опустил голову и, потупив взор, свернул в переулок, старательно пытаясь уйти от посторонних взглядов, которые будто бы преследовали его, пытались пробраться глубоко в нутро, в самую душу.

Шаг. Шаг. Шаг.

Главное уйти подальше от этих лиц, от этих глаз, от этой липкой, размытой реальности, что тянулась за ним как паутина.

***

Подъезд старого здания встретил его сыростью и запахом гниющего дерева. Он поднимался по лестнице медленно, каждый шаг отдавался глухим эхом и тихим скрипом ступенек в пустоте. В этом месте всегда было слишком тихо. Казалось, что тут жильцов в принципе нет и здание давным-давно заброшено. Жизни в нём не кипело от слова совсем.

Коридор перед кабинетом психиатра был длинным и тёмным, освещённым лишь тусклой лампой под потолком, которая то и дело мигала. Обои облупились, на стенах виднелись едва заметные сальные желтеющие пятна, которые, кажется, не смылись бы, сколько их ни тёрли.

В очередной раз слух уловил тонкий шёпот со всех сторон, словно скользнувший сквозь стены. Юн закрыл глаза, задержал дыхание. Это всего лишь игра воображения. Всего лишь.

Дыхание по квадрату. Вдох. Отсчёт до четырёх. Выдох. Отсчёт до четырёх. Второй подход. Третий. Стоит ли открыть глаза?

Шаг. Шаг. Шаг.

Чону останавливается перед массивной дверью, замирая на секунду перед тем, как толкнуть её вперёд. И, как всегда, дверь оказалась незапертой, будто приглашая его в самую глубь чужого разума, туда, где нет преград и секретов. В то место, где ты как открытая книга, которую прочесть можно по щелчку пальцев.

Жёлтый дом, в котором находился кабинет уже давно знакомого молодому человеку врача, был мрачным и старым, как внутри, так и снаружи. Всё вокруг несло атмосферу отчаяния. Пройдя через узкие пустые коридоры с застывшими в полумраке дверями квартир, Чону оказался в самом сердце, где, словно вопреки всему, было такое место, так не похожее на другие части здания.

Это было единственное место, которое как будто не поддавалось времени — изысканные полки с книгами, старые деревянные панели, тщательно отполированные, и мягкий, приглушённый свет ламп, который отбрасывал длинные тени и создавал ощущение глубокой тишины. Настолько оглушающей. Настолько гробовой и мёртвой.

Воздух внутри был густым, насыщенным терпким ароматом древесины, прелой бумаги и чего-то сладковатого, едва уловимого — словно расплавленный воск, медленно стекающий по застывшему пламени свечи. Этот запах всегда преследовал его, пробирался под кожу, оседал в лёгких, напоминал о чём-то тягучем, липком, о том, от чего он так старательно убегал, но всё равно возвращался по неясной никому причине.

Комната была почти такой же, как в прошлый раз, но Чону знал, что на полках появились новые книги. Он никогда не видел, как их приносили, но они всегда оказывались там — старые издания с кожаными переплётами, с пожелтевшими страницами, из которых пахло сыростью и тлением.

Каждый предмет в кабинете, письменный стол, два кресла, многочисленные картины, висящие на высоких стенах — всё было на своём месте, как в театральной постановке, где каждое движение было выверено до мельчайших деталей. Небольшой аквариум с рыбками в углу, чьи плавники лениво двигались в мутноватой воде, — это всё, что оставалось из мира, в который он когда-то верил.

Тем не менее, даже этот эстетичный уголок был пронизан тяжёлой, угнетающей атмосферой. Как будто бы этот кабинет сам по себе был ловушкой — затмённой, почти невидимой сетью, в которую попадал каждый, кто сюда заходил.

Мунджо сидел в кресле у окна, вытянув ноги. Свет заходящего солнца вырисовывал его профиль — резкие линии, расслабленный изгиб губ, полуприкрытые глаза, наблюдающие за Чону с ленивым интересом. Он всегда так смотрел, как если заранее знал, какие слова прозвучат в комнате, какие мысли промелькнут в сознании его пациента. Поза молодого человека расслабленная, но взгляд – остриё, прицелившееся в точку, которую никто другой не мог бы заметить.

Он был не просто психиатром, не просто убийцей или же ужасным человеком. Нет, он был... чем-то другим. Существо, которое могло бы быть как светом, так и тенью. Он смотрел на Чону, стоящего у входной двери, с таким выражением лица, что можно было бы подумать, будто он исследует какой-то редкий экспонат, не меньше. Юн изначально догадывался о том, с кем на самом деле он остаётся наедине для копаний в собственной черепной коробке, наполненной тараканами навязчивых мыслей.

— Ты опоздал, — тихо заметил он, без всякого упрёка, одновременно с этим переводя своё внимание на настенные часы, которые мерно издавали гулкий тикающий звук, разносящийся эхом по всей комнате, рикошетя от стены к стене. Стрелки, наматывающие круги по циферблату, указывали на 18:09.

Пациент не ответил, лишь молча сел в кресло напротив. Он знал, что Мунджо это устраивает. Он знал, что его молчание значимо. В этой комнате слова всегда приходили с опозданием, как и мысли.

— Я не спешил, — наконец пробормотал он, скрещивая руки на груди, наблюдая за реакцией своего лечащего врача.

Со улыбнулся. Можно было бы принять его улыбку за доброжелательную и ласковую, если бы не этот расчётливый взгляд.

— Конечно... И всё же ты пришёл. Ты всегда приходишь, психея моя, — сказал Мунджо, потягивая чашку с уже остывшим кофе, его голос был томным, сладким, как мёд, но в нём проскальзывал металлический оттенок. Он иронично вздохнул, как будто произнёс эти слова не случайно, а с особым смыслом.

Мунджо говорил это каждый раз, и каждый раз Чону ловил себя на том, что в его голосе звучит что-то большее, чем просто констатация факта. Что-то вроде одержимости?

Тишина между ними тянулась, как рассыпанный пепел. Но она была плотная, насыщенная как смола. Мунджо плавно откинулся назад, оглаживая подлокотник кресла пальцами — длинными, точными, похожими на скальпель.

— Чону, — его голос, ровный и низкий, наконец разрезает длительное молчание, прямо как хирург нить после того, как нанёс шов. Также точно и выверено, — ты снова не спал?

Собеседник не отвечает сразу, сначала снимает с плеч куртку и аккуратно вешает её на спинку кресла. Затем, чуть наклонившись вперёд, руки сцепляет в замок, локти располагая на своих же коленях.

— Я сплю, — наконец говорит он, — просто не так, как мне хотелось бы.

Со чуть склоняет голову, наблюдая за ним, будто художник, изучающий чистое, нетронутое полотно, прежде чем сделать первый мазок.

— Тебе всё также снятся убийства?

Чону усмехается — коротко, сухо, лишь с нотками сожаления и чего-то схожего с ним.

— Иногда. Мои сны... Они стали чище, понимаешь? Но это не делает их лучше.

— Чище?.. – брюнет чуть подаётся вперёд, давая понять, что слушает и замолкает, не пытаясь до конца заполнить тишину своей речью. Он знает, что Юн скажет больше, если ему дать время.

— Без масок. Люди в них больше не прячутся. Они улыбаются грязно, а их зубы запятнаны кровью. Они ходят по улицам с сырым мясом себеподобных в руках, жарят его на открытом огне, облизывают пальцы и скалятся как голодные гиены. Больше монстры не прячутся, потому что это больше не имеет смысла. Их жажда теперь не скрыта глубоко внутри, — всё это он говорил с закрытыми глазами, словно прямо сейчас лицезрел весь описанный им ужас из своих сновидений.

— Разве это так плохо? — Мунджо чуть склонил голову, его голос стал тише, как будто бы теплее. Он медленно моргает, не сводя своих чернеющих глаз с персоны напротив, — ведь честность всегда была добродетелью, душа моя, не так ли?

Чону разомкнул глаза, посмотрел на него, после качая головой, опираясь локтями о колени и подпирая подбородок.

— Ты говоришь, что это честность, но разве она не делает их монстрами?

Мунджо рассмеялся. Смех его был бархатным, глубоким, проникающим в сознание, точно омела, пустившая свои корни в древесину ветвей.

— А кто сказал, что они не были ими всегда? — за этой фразой в воздухе вновь виснет тишина, Юн и не знает, что ответить, молчком посматривая на врача.

– Ты боишься их? — продолжил Мунджо.

— Я боюсь, что однажды мне будет нестрашно.

Со откидывается на спинку кресла и, одной рукой опираясь на подлокотник, подпирает пальцами подбородок и пристально, с прищуром смотрит на своего пациента. Когда он говорит, его голос звучит тихо и размеренно.

— Страх – это естественная реакция, Чону. Именно так мы осознаем, что живы. Вопрос в том, чего ты боишься? Снов? Или правды, которую они, возможно, пытаются тебе донести?

Врач делает паузу, чтобы до младшего дошёл смысл его слов.

— Страх... — Чону медленно, вполголоса повторяет, словно пробуя это слово на вкус, смакуя его, — ты хочешь, чтобы я признал, что боюсь. Но чего именно?

Мунджо ждёт, позволяя ему самостоятельно выкопать ответ из кипы своих размышлений, и Юн ощущает это — невидимое, но тяжёлое присутствие, тонкий контроль, который собеседник держит за кулисами их разговора.

– Может, не сны пугают меня, а то, что я в них чувствую, – говорит он наконец. – Иногда кажется, что всё, что мне снится, более реально, чем то, что происходит наяву.

Его взгляд вновь задерживается на психиатре. Он пьёт всё тот же кофе медленно, как и всё в своей жизни — аккуратно, со вниманием, со вкусом.

– Ты прав в одном, — продолжает Чону, опуская плечи, будто признавая что-то, что до этого не хотел озвучивать. – Иногда я действительно их жду. Потому что в них… меньше масок.

Он улыбается — коротко, криво, без радости.

– Но, может, это просто очередная ловушка сознания. Ведь стоит только привыкнуть к чему-то, как перестаёшь задаваться вопросом: а что, если это не совсем… нормально?

– Ловушка сознания, говоришь? Как восхитительно экзистенциально, — он тихо посмеивается, звук напоминает бархат и дым, — но скажи мне, психея моя, что, если сам акт сомнения в природе реальности и делает её... реальной? Что, если маски, которые мы носим, фасады, которые мы показываем миру, – это просто еще один слой правды? Знаешь, интересно то, что ты так старательно отгораживаешь себя от монстров из своих сновидений, будто у тебя есть на это право. Но ты ведь знаешь, что внутри ты такой же...

Чону сжал пальцы.

— Нет, – твёрдо звучит в ответ.

— Да, и ещё раз да, – глаза Мунджо мерцали в полумраке, как у кота, а уголки губ дрогнули в жутковатой улыбке. — ты сам пришёл ко мне. Ты сам раскрыл передо мной свой разум. Ты доверился мне, а доверие — это нож с двумя лезвиями. Я держу один конец, но другой – в твоих руках.

Мунджо медленно поставил чашку на столик, его взгляд не покидал Чону.

— Ты хочешь, чтобы я доверился тебе полностью, но в этом есть ирония, не находишь? – он склоняет голову, изучая чужое лицо так, будто читает книгу между строк. – Доверие подразумевает честность. А ты никогда не говоришь всего... Но ты отличаешься. Ты не такой, как они.

— О, конечно, нет, — Со улыбнулся, — я лучше.

Младший молчит, глядя в тёмные глаза напротив, где отражается мягкий свет кабинета и что-то ещё – что-то, что он пока не может назвать.

Мунджо плавно поднимается со своего места и направляется к большому книжному стеллажу из тёмного дерева. Он без колебаний, будто бы знал место расположения каждой, вынул оттуда старую книгу в потёртом кожаном переплёте. Библия?

Он пару секунд посмотрел на обложку и сдул маленькие пылинки с неё. Наконец открыв её, длинные пальцы бережно скользнули по желтоватым страницам.

— «И сотворил Бог человека по образу Своему»... — процитировал он. — Если это так, значит, все люди изначально — звери. Зверь и ангел — две стороны одной монеты... Но они боятся этого, душа моя. Они носят маски, чтобы спрятать свою гнилую природу... А мы? Мы ведь не боимся, потому и не прячемся... Ты когда-нибудь думал, что, возможно, Бог сам является монстром? — спросил Мунджо, его голос был мягким, но с напряжённой, едва заметной угрозой, скрытой между его слов, где-то внутри.

Чону наблюдает за ним, за движениями пальцев, лениво перелистывающих страницы книги, за тем, как его губы медленно формируют слова. Он видит, как напряжение в теле психиатра совершенно точно рассчитано: расслабленность, контролируемая до кончиков пальцев. Он стоит так, будто бы это он был охотником, а Юн — зверем, загнанным в угол. Но разве было не наоборот?

— Он сотворил человека по своему образу, а если точнее, то по образу падения собственного, ибо он был как змей в раю... но разве это не странно? Как и написано в Писании, «чистое сердце увидит Бога». Но что, если нет ничего чистого? Почему мы должны быть такими, как он? Какой смысл в том, чтобы создавать существ, если это не для того, чтобы наблюдать, как они убивают и травят друг друга? Праведник погибает, и никто не принимает этого к сердцу... Наверняка, богу самому было страшно заглянуть в зеркало и увидеть своё отражение.

Так называемый пациент вникает в чужие слова, внимательно слушая и анализируя. Возможно, старший был прав. Потому и молодой человек наконец поднимается с кресла и делает пару шагов вперёд, сокращая расстояние между ними, останавливаясь рядом. Теперь тень от одной из ламп падает так, что подчёркивает углы его лица, делает взгляд темнее. Он замечает, как дыхание Мунджо меняется – едва уловимо, но он замечает, пока тот смотрит на него с неким восхищением. Его губы дрогнули в улыбке, не широкой, но едва уловимой, с оттенком чего-то странного — почти нежного, но слишком холодного, чтобы быть по-настоящему тёплым.

— Знаешь, мне не нужна полная честность, — молодой человек говорит это мягко, почти с ласковой интонацией, но в его глазах скользит что-то более опасное, —мне достаточно знать, что я не единственный монстр в этой комнате.

Его рука медленно поднимается, замирает у запястья Со, но не отталкивает, а удерживает — легкое касание, ни принуждения, ни отказа.

— Достаточно? — голос старшего звучит нежно, но в нем скользит скрытый вызов. — И что же ты подразумеваешь под этим, психея моя?

— Мне достаточно того, что ты не носишь масок, — произносит он наконец, чуть подаваясь вперёд, так, что между ними остаётся совсем мало пространства, — мне достаточно того, что ты... настоящий.

Он видит, как по лицу психиатра пробегает тень чего-то похожего на удовлетворение, почти незаметное, но очевидное для того, кто умеет читать его выражения.

— Ты льстишь мне, — негромко говорит Мунджо, но голос его становится тише, будто бы сам звук речи теперь принадлежит только им двоим, замкнутым в этом пространстве, в этом вечере, в этом освещённом кабинете, где за пределами комнаты не существует ничего.

— Нет, — Чону чуть склоняет голову, — я просто говорю правду.

Пауза, длинная, вязкая, наполненная чем-то, что невозможно определить однозначно.

– Может быть, я тот, кто позволяет тебе чувствовать себя человеком? – он медленно наклоняется, так близко, что чувствует, как чужое горячее дыхание касается его кожи, – я просто заставляю тебя задаваться вопросом: кто из нас двоих ведёт охоту, а кто загнан в угол?

— Если бы я захотел, ты бы не ушёл отсюда, — прошептал Со.

Чону поднял голову, встречаясь взглядом с психиатром. Это был единственный человек, кому он так долго мог смотреть в глаза, наблюдать за тем, как в зрачках напротив где-то внутри плескается голод, который замечает только он.

— Но ты не хочешь.

— Нет, — Мунджо наклонился ближе, почти касаясь его лица губами, — Ты – моё лучшее творение, мой лучший опыт. Ты – то что я создал. Ты не можешь быть хорошим, потому что ты был создан плохим, так же как и я. «Я есть лоза, а ты ветви; кто пребывает во мне, и я в нём, тот приносит много плода; ибо без меня не можешь делать ничего», – цитирует молодой человек в конце своей фразы пятый стих из пятнадцатой главы Евангелие от Иоанна.

А затем — холодные пальцы коснулись лица Юна. Сердце глухо стукнуло где-то в глубине груди. Осторожное прикосновение — подушечки пальцев, скользящие по скуле, лёгкий нажим. Оно было медленным, точно намеренно затянутым, так, чтобы можно было почувствовать каждую секунду этого жеста.

Пальцы скользнули ниже — по линии его челюсти, затем к горлу, где замерли, чувствуя мерное биение пульса. Чону усмехнулся, и в этой усмешке присутствовала некая скрытая угроза, насмешка над самонадеянностью Со.

— А ты не боишься, что однажды твоё творение поглотит своего создателя?

Мунджо склонил голову, изучая его. Затем его губы вновь расплываются в той же полуулыбке, что всегда таит в себе что-то большее, чем просто увлечённость игрой.

— Может, я этого и жду.

И тогда Чону понял: они оба на разных концах, они идут навстречу друг к другу по тончайшему лезвию, балансируя точно цирковые акробаты при ходьбе по канату. И никто из них не знает, кто сорвётся первым. А если и не сорвётся, то они встретятся на середине. Тогда есть только риск того, что кто-то из них столкнёт другого в бездонную глухую пропасть. И с большей вероятностью именно он столкнёт.