Империя замерзает

Можно ли увидеть перелом в ходе истории если пристально наблюдать за погодой? Как снежные зимы и весенняя капель могут повлиять на судьбу общества? А засушливое лето и туманная осень — на ход войны? В новом цикле «Времена года» резидент издания «Кенотаф» Егор Сенников посмотрит на природу и погоду с новой стороны — взяв один из сезонов перед роковыми событиями в российской истории XX века, он попробует увидеть как природа и погода становились определяющим фактором момента. В первом тексте цикла — роковая зима 1916–1917 годов: убийцы рыщут по ночному Петрограду в поисках подходящей проруби, люди замерзают в очередях за хлебом, на фронте не стихает артиллерийская канонада, а ясными ночами все смотрят на луну.

____________________________________________________________________________

Про ту зиму не скажешь, что воздух был прямо-таки наэлектризован предощущением скорых перемен. Не было этого; зима, в общем-то, как зима — с крещенскими морозами и февральскими метелями. Но при этом остро ощущаешь, что той зимой погода не была просто поводом для смол-тока; природа постоянно вмешивалась в ход жизни, в повседневность. И давала поводы задуматься: а покорилась ли природа человеку по-настоящему? Или это все была фикция, мираж мирного времени?

I

Окопы полны воды. День серый, сырой; в такие дни хорошо бы сидеть дома, пить чай, смотреть в окошко — и вздыхать, немного растягивая гласные: «Да, дела». Но вместо этого — заполненные трупами окопы, мертвые лошади вдоль фронтовых дорог, затянутое облаками небо, земля, изрытая взрывами артиллерийских снарядов.

Так заканчивается осень на фронте в 1916 году.

Военный врач Василий Кравков замечает в дневнике, что германские войска от непогоды зависят меньше, чем русские; немцы словно не обращают внимания на распутицу и плохие дороги. Впрочем, есть и другие мнения: в плохую погоду не летают немецкие аэропланы и не атакуют химическим оружием. «Каиново дыхание» замерло — а значит, можно жить, хоть и в окопах.

Во фронтовых дневниках острее, чем в тыловых, городских записках, чувствуется, что природа — это не просто фон, а воздух войны; то, от чего зависит не просто ход наступления или организация обороны, а само выживание. Санитарные повозки не едут, не добираются до фронта и грузы со снарядами и едой; лошади не справляются с разбитыми осенними дорогами. Фронт — не столько штыки, сколько сено, сухари, снаряды, эвакуация, топливо. Все это — в острейшем дефиците; на нем греют руки интенданты и штабные офицеры. «Всюду обман, обман, обман»; «наверх говорят, что меры приняты», а на деле перекладывают ответственность на солдат и младших офицеров.

Хлеба нет. Приходится вскрывать неприкосновенные запасы сухарей, понимая, что вряд ли их пополнишь в ближайшее время. А что делать?

Пока в Думе Милюков задает вопрос «Глупость или измена?», на замершем фронте многим становится ясно, что, может быть, имеют место и то, и другое сразу, — но легче им от этого не становится.

Позиционная война — а фронт той зимой почти и не движется — это не тот случай, когда все решают кураж, смекалка и тактические навыки командиров. Нет, здесь все решает предсказуемость снабжения, способность преодолевать транспортные трудности, наличие топлива и снарядов. Умение всего фронта и тыла превратиться в единый военный механизм, работающий — ну пусть не как швейцарские часы, но хотя бы как часы настольные, которые надо время от времени заводить, но в целом с задачей хода они справляются и сами.

Трудно.

II

Началась зима не рано и не поздно, а в самый раз. Тонкая граница между октябрем и ноябрем, когда вчера еще пожелтевшие листья на деревьях, когда и дожди, но еще не снег — и вдруг все. Листья облетели и превращаются в черные отсыревшие кучи на бульварах, ветер уже зимний, по ночам все заволакивает туманами и облаками.

Это очень расстраивает композитора Прокофьева; в конце октября он заинтересовался астрономией, добыл книжку Емельяна Игнатьева «В царстве звезд и светил: Наблюдательная астрономия для всех» и очень хочет наблюдать за созвездиями и планетами. Но вот незадача: в Петрограде небо затянуто облаками, не видать даже и Луны, не то что Бетельгейзе.

Длится, впрочем, это недолго: уже в начале ноября 1916 года туманности становится меньше и по ночам царят Луна и звезды. «Наконец-то отдёрнулся облачный полог — и какая радость была увидеть и красавца Ориона, и красный Альдебаран, и красный Бетельгейзе, и чудный зеленовато-белый бриллиант Сириуса».

Ночи той зимы вообще будут лунными, и на ночное светило будет смотреть и Прокофьев, и поэт Рюрик Ивнев, и школьница Ольга Саводник, дочь московского профессора-филолога, и художник Александр Бенуа, солдаты на фронте, рабочие с Выборгской стороны, молодежь из Тенишевского, запойные пьяницы с Хитровки, последний русский царь и его дочери… «Я легла на кушетку, стала смотреть на небо, на луну, которая освещала всю нашу комнату, и мне хотелось куда-то улететь, позабыть все, что было».

Один из наиболее упорных хроникеров той зимы — врач Александр Александрович Гриневский, дальний родственник писателя Грина. Он живет в подмосковной усадьбе Гребнево, где с 1914 года организовал санаторий, — и каждый день методично заносит данные о погоде, температуре (4 измерения за день) и атмосферном давлении. Какие бы бури ни происходили на фронте или в столицах, Гриневский знай себе измеряет и пишет в дневник. 6 ноября — средняя температура около -1, к середине того же месяца падает до -6–8 градусов, в начале декабря около нуля. Да и в целом в Подмосковье весь декабрь не наблюдается ни тепла, ни больших холодов — так, минус пять или минус семь. Только к концу года начинает холодать и снега идут уже серьезные. Но вообще начало зимы — не чистый белый саван, покрывший Русь, а грязная, неустойчивая переходность. «Небо и вода слились в одно целое, вязкое, мокрое, противное. Природа совсем замерзла; теперь она кажется более мертвой, чем зимою: обнаженные, голые деревья голубовато-черными силуэтами высятся в тумане, вода как холодная сталь с отблесками меди у берегов».

А Гриневский знай себе пишет — каждый день посылает сигнал в вечность, который дойдет, невзирая на любую распутицу, холода и транспортный кризис.

А его приметы уже видны, рассыпаны по дневникам, как мелкий песок: самое модное слово сезона — хлебные хвосты. Длинные очереди выстраиваются перед булочными, в них в основном стоят женщины — и в душе их накапливается усталость и озлобление. В домах холодно: Бенуа жалуется на то, что дрова дорожают с каждой неделей, в кабинете работать совершенно невозможно, потому что холод притупляет мысли. Он кутается в шубу, сидит ночью в кабинете и смотрит на луну.

Она тихо царит в небе над столицей.

III

По ночному Петрограду мчится автомобиль. В машине несколько человек: хмурых, сосредоточенных, напряженных. Они часто останавливаются, выходят на лед петербургских рек и каналов, осматривают проруби, изучают тонкий еще лед под мостами. Делают какие-то выводы, что-то запоминают — садятся в автомобиль и едут дальше.

Это Пуришкевич и другие заговорщики, решившие убить Распутина, выбирают место, в котором удобнее всего будет избавиться от трупа «старца». В конце декабря немало холодных дней, по ночам все заносит свежим снежком. Рюрику Ивневу снится, что он плывет на пароходе по Волге. «Я думаю, глядя на луну и на палубу и на голубой воздух: иногда бывает хорошо жить».

А Распутину жить осталось уже немного. На третьем году войны он стал многим в Петрограде мешать: для одних стал символом бед, для других — коррупции. Впрочем, пустое, что говорить о политических бедах Распутина, когда он и сам должен различать в шуме ветра предсказание своей скорой гибели. В конце декабря 1916 года он будет ползти по снегу, цепляться пальцами за лед, тонуть в холодной невской воде. Холодно, дует ветер, темно — убийцы не замечают, что с ноги Распутина свалилась калоша. По ней затем полиция и найдет вскоре труп — во льдах Малой Невки у Крестовского острова. Тело увезут в Чесменский приют. «В это время года в своем зимнем уборе, на беспредельной туманной и холодной равнине, — место зловещее и унылое».

Смерть Распутина — событие, которое дает пищу для обсуждения в бесконечных «хвостах»; пищу духовную. Люди стоят в снег, дождь и ветер у мясных и бакалейных лавок за мясом, чаем, спичками, сахаром. И говорят о том, что будет дальше. Вести хозяйство становится трудно. Очередную свою метеосводку Гриневский дополняет замечанием: «цены на все огромные, извозчиков нет, настроение в народе — опасительно-выжидательное».

На Рождество и Новый год, впрочем, все еще почти никому не кажется, что впереди встают какие-то грозные времена. У Леонида Андреева в Петрограде в квартире светло, слышен колокольный звон. После полуночи он собирается в типографию и вдруг говорит: «Уверен, что 17 год несет мир и революцию». В Гребневе дети играют спектакль, часть больных дожидается полуночи, а главное событие — наконец-то починили двигатель: поэтому электричество горит до половины первого ночи. Немецкий химик Руперт Ульрих, интернированный германский подданный, ночь проводит весело: приходят ряженые, ученики, русские гости, всё очень уютно, кто-то немного напивается, в полночь все кричат: «Ура! Да здравствует Император!» — и зажигают свечи на ёлке.

Еще веселее у Бенуа. Яковлев и Шухаев изображают фигуру Старого года при помощи двух человек, простыней и белой бороды; Прокофьев дирижирует «чудовищно звучащей симфонией» на медных кухонных кастрюлях; молодёжь играет в шарады. Все ужинают жареными курами, Прокофьев поражает гостей обжорством. У Бунина встречают Новый год с шампанским, затем Иван Алексеевич ложится отдыхать — он болеет. Нездоров и наследник престола Алексей Романов. Его сестра Ольга гуляет с отцом, идёт снег, 8 градусов мороза; вечером всенощная, чай, молебен… «Спаси Господи и помилуй на Новый 1917 год».

Софья Толстая думает о своем. «Все встречали Новый год. Было, кажется, весело всем. А у меня сердце скорбело о сыновьях». Илья в Америке, Лева уехал в Японию, Саша на войне, Миша скоро уедет туда же, Андрюши нет. Где-то на фронте тихо, только ночью — блеск ракет. А где-то… «Вдали орудия громыхают так же, как и в предыдущие дни». «В Угринове дрожат окна, как осиновый лист, всю ночь артиллерия не умолкает». «Пять рот стоят на позиции, остальные каждый день на работах; иногда не дадут поужинать, а уже надо нести бревна или жерди на передовую, засыпать бруствер, долбить промерзшую землю, где кирки и лопаты ломаются, а командир требует: „хоть зубами копай, а сделай“».

Актриса Алиса Коонен в новогоднюю ночь гуляет с мужем по Москве и плачет: «мы шли по проезду Тверского бульвара — к Страстному. Потом ходили по Тверской и Козицкому переулку — одинокие, я плакала, он жаловался на всю свою горечь».

Так встретили Новый год.

IV

«Пылкий мороз».

Это историк Михаил Богословский вышел на прогулку по январской Москве: мороз крепкий, но такой, по которому приятно гулять: снег скрипит под ногами, воздух наполнен свежестью, светит солнце и кажется, что жить очень хорошо. Он размышляет о народном выражении «пылкий мороз». Почти праздничное настроение.

Но этого запала всем хватит ненадолго.

Новый год начинается не с морозов и не с оттепели. Погоду можно назвать умеренной: находится место и почти оттепели, и дням, когда температура падает до -15. Перелом происходит ближе к концу месяца (ну или в середине, если по старому стилю), когда по Европейской части России ударили сильнейшие морозы.

Этот удар отмечают все — температура падает где-то до -22, а где-то и до -30 — -32. Каким-то холодным ветром в Москву принесло итальянского дипломата Луиджи Альдрованди Марескотти. В дневник он заносит свои наблюдения и свежие слухи. Вот, например, кучер, ожидавший барина в санях, отморозил себе уши. «Они совершенно почернели, кучер выл от боли. Он так кричал!». Марескотти идет по заснеженному Кремлю и видит занесенные снегом ящики с английскими снарядами — скоро они отправятся на фронт. В Царском Селе итальянца в составе делегации принимает император:

«Идет снег. По всему великолепному парку, покрытому белоснежной пеленой, неподвижно стоят часовые, подобно белым статуям, под обильно падающим снегом. Внутри дворца в жарко натопленных приемных встречается множество людей исполинского роста, одетых в форму XVIII века. Одежда дополняется огромными тюрбанами, украшенными цветными султанами».

Во дворце жарко, но не всем в России так везет. Комнаты и квартиры вымерзают. Некоторые переселяются в одну комнату, которую постоянно топят. Другие оставляют на съедение природе. Впрочем, это еще не самое страшное — морозы прежде всего бьют по транспортной системе, которая, кажется, близка уже к коллапсу.

Поезда застревают в поле на 30–40 часов, пассажиры мерзнут, а вагоны не освещаются и не отапливаются. Паровозы испорчены дурным топливом, а ремонтировать их не успевают — да и, кажется, не хватает для этого рук и ресурсов. На Николаевском вокзале в Москве люди кричат и чуть ли не дерутся, сбивая у соседей шапки и разрывая шубы, — все, лишь бы попасть в вагон. Пассажирское движение почти по всем дорогам на время прекращается; Москва в темноте, нет газа, «и вообще, ничего нет». Не хватает дров. Множатся болезни — грипп, ангина, простуды. Многие дети остаются дома, но и там им нелегко отогреться и поправиться.

На фронте эту беду встречают с обреченной усталостью. Генерал-лейтенант Селивачев описывает артиллерийскую стрельбу с корректированием аэропланами: сначала она не налаживается, потому что у лётчиков нет должных навыков; затем выясняется, что радиосвязь идёт через штаб, где телефонисты всё постоянно путают. Мороз не останавливает фронт, но меняет почти всё: прочность окопов, движение обозов, видимость, быт, планы. Чем дальше, тем яснее: сражение с холодом становится более важным фронтом, чем сражение с противником. Может быть, даже определяющим.

Для позиционной войны наблюдение — основа всего. Нужно понимать, что происходит у противника, как устроены у него окопы, где пункты снабжения, как выстроены проволочные заграждения. Но в январе выбор позиций и особенно наблюдательных пунктов стал очень труден — постоянные туманы. А позиции противника сильно засыпаны снегом. Ничего не видно. А транспортный кризис и тут влияет на любые планы военного командования — не получается в полной мере обеспечивать фронт топливом, сырьем и стройматериалами. Раненые замерзают, окопы рыть почти невозможно. Отдельные офицеры всё понимают и находят способ работать и в этих обстоятельствах, но военная система в целом постоянно запаздывает и делает вид, что план, начертанный на бумаге, равен тому, что происходит в реальности.

В январе 1917 года холод — если хотите, генерал Мороз — начинает играть против России всерьез.

V

«Глубокие снега, жестокий мороз. Но по утрам в Таврическом саду небо светит розово. И розовит мертвый, круглый купол Думы».

Холод стал полноправным хозяином многих столичных домов. Люди работают в шубах, пишут дневники, укутавшись в пледы и шаль, растирают ладони, желая отогреть пальцы. В частных московских булочных хлеба нет; перед городскими же стоят огромные очереди по 70–90 человек; можно стоять часами и не получить хлеба, потому что принесённой корзины хватило только на двадцать человек. Солдат пропускают без очереди — люди на них злятся.

Даже наступившая Масленица почти никого не радует; нет праздничного настроения. С фронта везут обмороженных солдат, муки у людей не хватает — какие уж тут блины и радость.

В школах и университетах время от времени отменяют занятия из-за морозов — и предоставленная себе молодежь бродит по столичным улицам. Счастливые! Остальные, у кого нет связей, денег или полезных знакомых, все острее ощущают несправедливость: кто-то без проблем достает еду, в то время как другие не могут быть уверены, что даже, постояв час на морозе, получат хлеб. В середине февраля холод и еда уже неразделимые понятия: в очередях обвиняют московского градоначальника Шебеко и полицию в тайном сговоре с торговцами.

Холод как будто обнажает те настроения, которые витали в народе уже давно, но раньше скрывались за тонким слоем жирка. Теперь же его запасов не хватает, и многие начинают искать виноватых в ситуации. Может быть, это губернаторы? Вороватые торговцы? Алчные булочники? Министры? Правительство? А может быть, и…?

«Настроение в Петрограде плохое. Недостаток хлеба, закрытие булочных производят удручающее впечатление». На Невском днем и вечером собираются огромные толпы, разъезжают казаки, ходят слухи о скорых забастовках, трамваи почти не ходят. Люди запасаются керосином, свечами, водой, хлеба очень мало. Почти все ходят пешком: устают, мерзнут, злятся. Февраль морозный — почти весь месяц держится двузначная минусовая температура: от -10 до -22. Петербуржцы приобретают опыт зимы в городе, который оказался не готов к испытанию холодом. В этом морозе вдруг стали кристально ясны все те проблемы, что накапливались все военные годы. Морозная тишина, хруст льда, облачка пара.

«Еще один день начинается такой же серый, холодный, как и все остальные» — это написано 24 февраля 1917 года. Скоро в Петрограде начнется взрыв революции, красок, крови, алых полотнищ и невероятно эффектных природных декораций.

«Были сумерки — все было окутано морозным туманом, да на западе, вдали за Васильевским, тихо умирала кровавая заря».

VI

Странное дело — февраль был холодным, серым, тягомотным. Но именно в те дни, когда начинается вторая русская революция, погода меняет гнев на милость и выходит солнце. Борис Никольский в самом конце февраля находится в расстроенных чувствах: телефон у него не работает, газет нет, под окнами носятся солдаты (стреляют, укрываясь за сугробами), шумят моторы грузовиков, множатся слухи об арестах и убийствах, припасов осталось откровенно мало. И, описав этот мрачный день, он добавляет: «День чудный, солнечный, — с виду сущий праздник».

Невский у Гостиного двора заполнен толпой во всю ширину проспекта: люди поют, останавливают редкие трамваи и устанавливают на них красные флаги. 25 февраля трамваи вовсе не ходят. Не выходят и газеты. Через пару дней везде по-прежнему толпы народа, идет стрельба, все войска Петрограда будто бы примкнули к революционному движению.

Пришвин, на следующий день после отречения Николая, пишет: «День чудесный — солнечно-морозный март. И возрастающая радость народа». Город прекрасно цельный, белый.

Гиппиус восхищенно вспоминает последние предреволюционные деньки:

«Можно бояться, можно предвидеть, понимать, можно знать, — все равно: этих дней наших предвесенних, морозных, белоперистых дней нашей революции, у нас уже никто не отнимет».

Самые острые дни Февраля — не только стрельба на улице и трупы. Это еще и белый город, солнечная погода, лёгкий морозец. Ясный воздух. Люди высыпали на улицу и будто видят город впервые — мороз уже не сковывает движений и не отнимает последние силы, а свежий воздух даже будто бы придает сил. Это не буря. Это то странное позднезимнее состояние Петербурга, когда в воздухе уже пахнет весной, но ты знаешь, что будут еще и метели, и холод, и затянутое тучами небо — но прямо сейчас ты бредешь по Троицкому мосту, и все эти будущие невзгоды кажутся неважными. Люди бродят по улицам, читают объявления, слушают новости. Солнечно-морозный день превращает город в декорации к спектаклю: теперь все видно просто отлично.

Бенуа, вдохновленный этой хорошей погодой, решается на прогулку по охваченному революцией городу. «Соблазненный главным образом божественно-ясной, такой праздничной погодой, я решил пройтись в сопровождении всей семьи и поглядеть поближе, что делается на свете. Чего-либо сенсационного мы не видели, но когда мы шли по зигзагами протоптанной между сугробов тропинке по льду через Неву, то слышали несколько, и даже много, выстрелов, казалось, что стреляют у Академии художеств. На улицах и площадях, покрытых снегом и залитых солнцем, все кажется празднично-прекрасным».

Сколько длится это тепло? Несколько дней, тех самых, решающих. Затем снова становится холодно — пусть и не так, как в феврале. Снег, только что начавший таять, замерзает и превращается в твердый холодный наст. Снег на улицах не счищают, не убирают — ходить довольно трудно; ударившие морозы снова прогоняют большую часть людей с улиц. Кто-то ломает себе ноги на этом петроградском льду. Кто-то размышляет, что столица защищена от немцев только морозами и льдами Финского залива — то есть «Божьей милостью».

«Когда я вышел, то прежде увидел кота, который дико гонялся за этими обуглившимися бумажками, разносимыми ветром. Клочья обгорелой бумаги, медленно падая на землю, покрывали снег черными заплатами».

На фронте же опять идут туманы. Пока в столицах рушится власть, на одном из участков в полночь противник открывает ураганный огонь, русская артиллерия отвечает. Из-за ракет становится светло как днем, земля дрожит и стонет. Обстрел длится шесть часов, немцы пускают в русские окопы отравляющие газы. Люди задыхаются — и чернеют, как земля, на которой они умирают.

Когда же в марте мороз отступает и начинается весенняя распутица, то сходит не только снег. Кажется, что вместе с ним тает и дисциплина, которую, несмотря на любые испытания, соблюдали в армии. Петербургское тепло революционных дней докатилось до фронта — и солдаты ещё готовы говорить о войне за свободную Россию, но уже требуют от офицеров объяснений, выбирают своих представителей и даже отказываются от работ. То, что наморозилось за эту зиму, оттаивает — и становится явным.

Вместе с весной в Петроград приходит грязь. Непролазная, жидкая, она хлюпает под ногами. Трамваев нет — и в Москве, и в столице. Ходить же тяжело. Хлебные очереди никуда не делись: хоть воробьи и чирикают в лужах, всюду пахнет весной и навозом, а стоять за хлебом нужно. Города утопают в тающей воде, в грязи, в навозе. В непонимании того, что будет дальше — и у кого, собственно, в руках вся власть.

Теплые ветры, первые весенние оттепели, пришедшие ближе к концу марта, — все это немного умиротворяет душу. Не надо больше кутаться в шубы, можно переодеться и в драповое пальто. На тротуарах болтаются солдаты с ружьями, все заполнено шелухой от семечек, бастуют бани. Начинается весна того года, который изменит все. Белый снег превратился в грязь.

«Светило весеннее солнце, а на душе было так жутко».

Вы прочли текст издания «Кенотаф». Мы будем рады, если вы поделитесь им и подпишетесь на нас: телеграм-канал | Boosty