Восхождение. Начало

~one thousand years ago~

Внешняя часть дворца Автарха – горделиво стремящиеся ввысь широкие лезвия – разительно отличалась от внутренней, древней, построенной ещё на заре Империи.

Там, среди четких линий многоэтажных башен, царила неизбежная суета. По мягким коврам ступали экзотические делегации Внешних Пределов; регулярно прибывали за дополнительными дотациями гроссмейстеры дальних секторов; излучали мрачное веселье оружейные лорды; звенели золотыми побрякушками стайки прекрасных наложниц; быстро работали сотни безупречно вышколенных слуг.

Но каждый шатриец знал, что истинная власть над Галактикой живет в глубине тихих, вечно цветущих садов, за плотно закрытыми дверями ажурной анфилады. Личные покои династии Гаджи охранялись даже тщательнее, чем сокровищница. Жизнь, словно морской прибой, нежно омывала этот берег, полуденное солнце целовало тяжёлые флаги и мраморные колонны, чистейшая вода фонтанов отражала безоблачное небо Сентакса.

Кайелетт с неизбывной надеждой смотрел на двери, в которые не мог войти без личного приглашения Алаксана, и, как всегда, представлял себя на троне. Том самом троне, претендовать на который не мог.

Как народ будет любить его, как историки восхитятся его правлением! Когда он сосредоточит высшую власть в своих руках, то найдёт решения тех проблем, на которые сейчас никто не обращает должного внимания.

Все Автархи, конечно, работали неплохо, но... По единой, стандартной схеме. Времена менялись, появлялись новые вызовы, обострялись противоречия – а подход оставался прежним.

И это было неправильно. Ведь если людям дать не только то, чего они напрямую просят, а что-то лучшее, большее, они не смогут этого не оценить.

А Кайелетт хотел, чтобы его любили. То, что никого не любят безусловно, просто так – ладно, пусть, с этим он за двадцать лет кое-как свыкся; но когда он будет править так, как надо это делать... Всеобщее обожание будет не выбором, а естественной потребностью.

Ему рисовались смутные, но определённо прекрасные картины: вот он благословляет и награждает гроссмейстеров секторов, которые проявили себя как преданные и активные государственные деятели. Прямо в этом благоухающем саду, залитый таким же ярким солнцем (хотя, пожалуй, жару можно слегка уменьшить), он будет стоять во всём блеске и сиянии. Коронованный, счастливый, доказавший свою исключительность всему миру и самому себе.

А потом его личный гиперлайнер, Первый борт, стартует с обновлённого космодрома Сентакса к самым дальним секторам периферии. Люди будут ждать его, как ждут первых весенних ветров жители ледяных планет, ведь именно Кайелетт принесёт им новые возможности: технологии Центра, расширенные бюджеты, климатические установки. XX-е сектора станут настолько же благополучны, как «золотая» первая пятёрка, глубина расслоения между отдалёнными частями Галактики станет очередной главой в истории Империи...

– ...Простите, господин Эль Кассар, я по-прежнему не получал указаний пропустить вас во внутренние покои Автарха, – негромко произнёс появившийся на пороге стражник из личной гвардии Алаксана.

Ему доводилось говорить это не впервые, и тем не менее в голосе воина не было никакого злорадства; вообще-то он звучал скорее сочувственно.

И каждый раз этот обжигающий холод – хлëсткое, режущее осознание своей ненужности – хватал за горло, оплетал бешено бьющееся сердце, заставляя замереть статуей. Никто никого не касался пальцем, но по ощущениям в груди проворачивали огромный ритуальный меч.

Конечно, Кайелетт сдержался, не позволил себе ничем выказать истинных чувств. Охрана просто делала свою работу, предъявлять им претензии было бы глупо и неприлично.

Он молча кивнул и направился к выходу из сада.

А гвардейца, глядевшего вслед поникшей фигуре молодого человека, терзали странные предчувствия.

Будто все они ещё вспомнят этого мальчика-бастарда, такого упрямого в своих забавных попытках добиться от императора Гаджи то ли официального признания, то ли простого отцовского тепла...

Будто однажды весь дворец содрогнется до основания именно из-за того, что кто-то не пожелал вовремя услышать голос собственной крови.

~now~

На вершине

Двери личных покоев императора раскрылись бесшумно, и Кайелетт вошёл к себе – так же стремительно и уверенно, как всегда. Очередной долгий день, полный сомнительных новостей и срочных приказов, угасал за вечно открытыми окнами; безупречно настроенные датчики чуть подняли температуру в помещении, добавили влажности воздуху. Только ветер, игравший с белоснежными занавесями, был здесь настоящим, остальное относилось к обычным технологиям климат-контроля.

Правитель Шатрийской Империи застыл у огромного зеркала, глядя куда-то много глубже собственного отражения. Он и так знал, что увидит в идеально гладком стекле, и его это вполне устраивало.

Одни сектора засыпали, другие неохотно поднимались навстречу новому рассвету, третьи замерзали под зелёным лживым сиянием тройных солнц, четвёртые тонули в зыбучих охристых песках. Многоликий мир его владений жил в своём ритме – но этот ритм задавал он. Целая Галактика подчинялась одному жесту, как жаждущая похвалы наложница.

И конечно, кто-то где-то опять планировал очередное убийство своего надоевшего бога. Эти покушения были частью нормальности, неприятной, но все-таки привычной рутиной.

Автарху давным-давно было безразлично, что на самом деле испытывают к нему гроссмейстеры, генералы, придворные и тем более некий абстрактный народ: ни их любовь, ни их ненависть ничего не меняла. Он делал то, что был должен, так, как полагал правильным, вне зависимости от любого стороннего мнения, – сам себе вечный обвинитель, адвокат и судья.

Когда-то император вникал в общественное мнение – не с точки зрения конфликтного потенциала, который придётся уничтожать в зародыше, а именно по-человечески, пытаясь понять, а не просчитать, чтобы уложить в схему; тогда его задевало то, насколько мало те же центральные сектора ценят стабильность и благополучие, которые принёс им именно он.

Раньше Кайелетт пытался объяснить, что любая власть в сути своей – служение порядку, а не просто личные возможности и привилегии. Что общий план может выглядеть совсем не так, как отдельные части, за которые его упрекали.

Менять людей, любить людей, верить в них... Когда-то он тратил на это и время, и силы. Уговаривал, показывал, одаривал, запугивал. С одним, очень предсказуемым результатом: все пути сходились в одной точке.

В точке предательства.

Он устало закрыл глаза, улыбаясь. Как это было забавно. Как это было... ощутимо. Месяцами разочаровывающе, минутами прекрасно – курс обмена эмоций всегда одинаков. И Эль Кассар отдавал проценты сполна. Чистой яростью, жестокой местью, ядовитыми провокациями.

Но потребовались целые столетия, чтобы окончательно изжить из глубин сознания по-детски бессмысленный вопрос «почему никто из них не любит/ не ценит/ не понимает меня?». Ведь ставить этот вопрос следовало изначально с внешней стороны. Как «а зачем им любить меня?»

Ни за чем.

И всё стало кристально ясно.

За его спиной клубилась тягучая тьма, а не легкие облака. Вечность оказалась не карамельным рассветом, а россыпью ледяных бриллиантов, и держать её в руке было возможно только в многослойных перчатках.

Память – чёрное зеркало, аккуратно собранное из острых осколков. Боль притупляется, даже уходит, но то, что было когда-то сломано, никогда не станет целым.

Там, у истоков реки времени, перед закрытыми дверьми власти стоял почти мальчик. Мальчик, который ещё не знал, что боги всегда одни, бесконечно далёкие, безгранично непонятые. Паривший в дымке юношеских амбиций, умевший искать и надеяться... возможно, даже способный любить.

Не признанный. Не принятый. Никому, в сущности, не нужный.

«Когда ты стал мной?»

И когда этого мальчика не стало совсем?

В первый раз он умер внутри залитого кровью тронного зала, отняв жизнь у собственного отца. Во второй, в третий и последующие разы убивали уже его – старательно, качественно, вполне физически. И каждая обновлённая версия выходила всё более далёкой от исходника.

Дорога уходила ввысь, за золотой горизонт, в сияющую холодную бесконечность. Недостижимая мечта скулила у ног, давно покорившаяся, выдрессированная, и лишь он решал, как сильно натянуть поводок её ошейника.

Кайелетт легко мог вернуть себе внешний облик. Мог заказать высококачественную симуляцию любого момента своего насыщенного прошлого. Мог окунуться с головой в какое-нибудь безумие, – это, кстати, приятно освежало окружающих, – но так же не трогало его самого.

Он не жалел, но вспоминал.

О том, что было и чего так и не случилось.

И в миллионный раз, глядя в глаза своему отражению, понимал, что всё же ничего не сделал бы иначе.