Императорские покои.

— Александр.. А-александр Христофорович, п-подождите пожалуйста!

Но жандарм не остановился, казалось, он наоборот ускорил свой шаг, не желая попасться в руки ссыльному писаке, который бегал за ним уже который день. И ладно бы он бегал за ним для того, чтобы получить какой нибудь совет, узнать о том, как можно правильно изменить свои произведения, сделать их более патриотичными, сплотить ими народ.! Но нет же, этот маленький черный мальчик гоняется за совершенно другим, во истину непристойным делом, которое раздражает с каждым разом все больше, больше и..

— Пушкин! – вскрикнул Бенкендорф, резко обернувшись. Александр Сергеевич остановился в шаге от жандарма, чуть не налетев на того. – Вам русским языком, кажется, было сказано, что я сейчас занят, он сейчас занят..

— Александр Христофорович, но ведь вам не трудно будет передать.. Пожалуйста.. Всего одно прошение. – проговорил Пушкин, все еще пытаясь выровнять свое дыхание и выпрямить спину одновременно.

— Я знаю о чем вы и я уже говорил: его решение,по поводу бунтовщика Ивана Ивановича Пущина не подлежит рассмотрению, обжалованию и..

— Да хватит..! – начал поэт, но заметив взгляд, с которым на него смотрел жандарм быстренько остудил свой пыл и прокашлявшись, продолжил в более официальном тоне. – Кхм, Я хотел сказать, что я может быть не для этого прошу аудиенции. Может я совершенно по другому поводу..

И Александр потупился, смотря то в пол, то в глаза Бенкендорфа, который лишь вздохнул, пальцами потирая переносицу. Да какие ещё дела могут быть у Пушкина? У того на лице все написано, но писака продолжает вести себя, как дурак..

А он, сам Александр Христофорович Бенкендорф, правая рука Императора, ведется на эти дурацкие вопросы и просьбы, из раза в раз не в силах строго отказать ему, послав куда подальше.. Хотя, такая попытка уже была. Но, как вы сами считаете, это сработало?

Жандарм промямлил что-то о том, что сейчас стоит дать все же времени императору, что пусть Пушкин придет через день и тогда будет окончательное решение - не байка, которой было принято кормить подобных писак, но и не до конца правда. Просто он не мог сказать, ведь знал, что сейчас Романов занят слишком сильно..

***

В императорских покоях было тихо. Даже слишком тихо по сравнению с тем, что было вчера вечером, когда поднос с легкой закуской полетел на пол, окрасив его темно алым цветом дорогого вина, а после уже лично руки Императора красили паркет ярко красным - цветом свежей крови молодого человека..

— Видишь, все хорошо. Руки же меньше болят? А ты волновался.. – тихо вещал Романов, рукой поправляя чужие рыжие кудри, что выглядели очень уж неухоженными, но были такими же податливыми и мягкими. – Ванечка..

— Не с-смейте.. Меня так называть. Пожалуйста. – проговорил Пущин, пытаясь отстраниться от руки того, но лишь уткнулся головой в один из столбиков, что поддерживал полог кровати. Так же резко он отстранился от дерева, все же давая чужим рукам схватит его, прижать к себе. Рыжий беспомощно дёрнулся. – Хватит.

Он сидел на полу, обнимая самого себя руками, прижимая ноги и сжимая колени до боли, который он практически уже не чувствовал. Но ему было холодно. Очень холодно. Несмотря на то, что дрова в камине горели самым ярким пламенем, освещая его бледное лицо, шелковую рубашку и цепь, что грубо обвивалась вокруг одной из его лодыжек, на которой уже был грубый красный след - потёртости на запястьях по сравнению с ним ничто.

— Как ты глуп.. Мой мальчик. – протянул Романов, прильнув к его уху, бессовестно кусая и наблюдая, как их кончики отчаянно краснеют, а тело дрожит. – Я же вижу, что нравлюсь тебе. До сих пор нравлюсь.

Пущин не отвечает. Он отворачивает голову от Николая, но это не скрывает секундного румянца, что выступил на его щеках, не то от мелькнувшего смущения, что отдалось в груди колющей болью, не то от слез, застывших в пустых глазах.